о Ярика схватила котелок и пошла его мыть, припустила следом за ней.
Догнала уже почти на границе света, что отбрасывали костры. Слово за слово, выяснилось, что несмотря на то, что девушка — дочь торговца, она отнюдь не белоручка. Впрочем, в последнем я убедились у ручейка, что был шириною от силы в три ладони. Зато его воды хватало путникам не только на еду.
Вода журчала, шепталась, колола руки холодом родника, что бил неподалеку, давая начало ручью. Его неспешное течение дарило покой и умиротворение, словно смывая жгучий яд противоречивых эмоций.
Ярика смеялась, зубоскалила, все пытаясь выведать, отчего ведьма не пользуется волшбой, а по — простому драит котелок. Я отшучивалась, что де мытье посуды без чародейства — это своего рода ритуал, благодаря которому можно узнать, насколько сильно тебя любит мужчина. Ведь если он влюблен, то пообещает всего лишь горы золота и алмазов, а если любит по-настоящему, предложит ещё и помыть за тебя котелок.
Увы, никто пока не был столь одержим страстью, чтобы предложить свою помощь. А фольклорного элемента моего мира, мистера Пропера, подозреваю, нельзя было вызвать даже через пентаграмму. Поэтому мы с Ярикой медленно, но верно одерживали победу над грязью самостоятельно.
Когда же бока котелка, натертые песком, засияли, дочка торговца вскочила, тряхнув дюжиной своих косичек, что перемежались с распущенными волосами, и подхватила посудину. Увы, я такой резвостью со своей еще не до конца зажившей ногой похвастаться не могла.
Егоза смотрела на мое кряхтение и притопывала на месте: ей не терпелось вернуться к костру, где уже звучал смех. Судя по тому, что кто-то горланил в меру пристойную песню, обозники были из тех людей, которые живут для радости, а не существуют для тоски.
До меня донеслось:
За зазнобу милую
Выпить я хочу,
Но как это сделаю —
От жинки получу.
И от тещи пакостной
Я б напился всласть,
Только ведь зараза та,
В хмель не даст упасть.
И с бабулькой старою,
Выпил б чарку я,
Сидя на завалинке
На исходе дня.
Но я понял истину:
С этой или той,
Без вина немыслимо
Обрести покой.
Так мужик спивается,
День за днем идет…
А виной всему опять
Этот бабий род.
Но как бы не хотелось Ярике побыстрее присоединиться к веселью, она все же дожидалась меня.
— Беги уже, сама дойду, — заверила я ее.
В ответ только пятки засверкали.
Прихрамывая, я тихонько побрела на свет. Но то ли день сегодня такой, то ли я такая, но меня второй раз за вечер напугали. И если слепец сделал это так, что я не дернулась, а закаменела, то тут, в кустах, когда тебя за талию со спины обнимает темнота… Рефлекторный тычок локтем и отточенный дворовыми драками удар затылком, который метил в переносицу противника, сделали свое дело.
Субъект, положивший на меня в темноте свою лапу, зашипел. Правда, сквозь зубы. Но хваталки так и не убрал. А вот то, что в плане роста промахнулась уже я, стало понятно, когда мой затылок ударил не в ожидаемое лицо противника, а в грудь. Причем, знакомую такую грудь, широкую и твердую. Да и волевой подбородок, который я созерцала с запрокинутой ныне головой, был мною не так давно весьма пристально изучен.
Брок смотрел на меня сверху вниз. Все такой же хмурый: поджатые губы, складка меж бровей. Ну точно небо пред ненастьем: буря пока не начала рвать своими ветрами тучи, дождь ещё не надавал хлестких капель — пощечин, но воздух уже искрил.
— Ты меня напугал, — я сглотнула, чуть отстраняясь и поворачиваясь лицом к дракону.
Было странно стоять вот так, рядом с ним. Брок казался мне скалой, что нависает, угрожая обвалиться, и одновременно защищает от стылых ветров.
— Прости, — его глухой голос, скупая фраза, и прикосновение мозолистой ладони, что напоминало ожог (дракон все еще не отпустил меня) — все это говорило о том, что ящер словно опасается, что я не приму его извинений, сбегу.
— Ты тоже извини. Я с перепугу тебя ударила, — мои слова показались какими — то незначащими, глупыми.
— Я не за то просил прощения, — выдохнул дракон, будто собираясь сделать самый ответственный шаг в своей жизни. Ну, или как минимум предложить совместную ипотеку. — За то, что злюсь на тебя. За это прости.
Я закусила губу. Мужская логика во всей красе сразила меня наповал: я лучше извинюсь и продолжу в том же духе, чем попробую что-то изменить в себе. Ну хорошо. Если мустанга нельзя объездить, то, может, стоит его задобрить сахарным бураком, а потом и вовсе откормить до жирка, чтобы он был не столь резв? В смысле, в беседе с Броком зайти с другой стороны.
— Хорошо, — начала я миролюбиво, даже ладонь поверх его руки, той, что все еще держала меня, положила. — Тогда не мог бы ты пояснить: почему ты на меня сердит?
— Потому, что я мужчина. Это я должен решать проблемы, добывать пропитание, защищать…
— А еще кричать в порыве страсти: «Ар — р — р, моя!» и в гневе: «Молчи, женщина», — закончила я за него.
Дракон удивленно моргнул, будто увидел перед собой привидение. Мне же стало все предельно понятно. Ящер, похоже, на своей шкуре впервые в полной мере познал синдром сломавшегося олимпийца.
Когда ты ещё вчера — чуть ли не надежда нации, когда привык идти только вперед, побеждать, несмотря ни на что, вести за собой… А сегодня вдруг оказался в инвалидном кресле, и тебе подносят к губам стакан воды.
Разум отказывается верить телу и кричит: «Я могу», бьется в силках парализованных мышц. Душа горит в пламени отчаяния, что ты не смог, подвел всех и в первую очередь себя. Вот тогда-то с головой накрывает злость.
Брока я в этот момент понимала. Но тут же в моей временами весьма рационально мыслящей черепушке возник вопрос: почему дракон ощутил это все только сейчас, а не тогда, когда сидел в клетке?
— Зачем я должен кричать «Ар — р — р»? — вопрос Брока выдернул меня из размышлений.
— Ну, так обычно кричат все властные муд… мужчины, — я поправилась в последний момент, впрочем, не упомянув, что сей вопль гориллы, словившей в ягодицу заряд соли, мужики издают в основном в женском воображении.
— Странные, однако, слова любви в тех местах, откуда ты, — Брок намеренно опустил «мир».
«Не верит», — в груди кольнула обида.
— У тебя тоже странные, — не преминула подколоть в ответ. — Должен, обязан….То, что ты должен — это отдавать налог в казну, что не должен — заповедано Многоликим, — я припомнила имя местного божества, прикинув, что у того в религиозном загашнике наверняка есть парочка табу типа «не укради, когда можешь честно обмануть». — Все, за сим обязательная часть заканчивается. Остальное ты вправе выбирать сам.
— А если я выберу тебя? Не спрашивая твоего согласия… — голос Брока вдруг резко сел.
Проверяет? Провоцирует? Говорит правду? Хочет уйти от неприятной темы? От этого дракона можно было ожидать всего. Его губы снова изогнулись в усмешке, и я поняла: все же провокатор! Ну, ящерица крылатая, держись!
— Тогда у меня тоже будет выбор: сражаться, поддаться и обхитрить, или принять. И если выберу последнее, — я прильнула к Броку так, что мое дыхание коснулось его лица, — то прижмусь к тебе, трону языком губы, укушу жадным поцелуем. Запущу руки в твои жесткие волосы, чтобы ощущать, как они защекочут подушечки пальцев. Я захочу услышать бешеный стук твоего сердца и треск срываемой одежды… И это будет тоже часть выбора, — закончила я сухо, опрокинув последнюю фразу крошкой льда на разгорячившегося дракона.
То, что и моя ответная провокация имела эффект, стало понятно по тому, как часто Брок задышал. Видимо, воображение у ящера было отличное.
Дракон оценил и фыркнул.
— Знаешь, ты либо хитрюга, каких свет не видывал, либо сумасшедшая.
— Порою это две крайности одной натуры.
— Если только ведьминской, — незлобно поддел ящер.
И вот что странно: за этими обоюдными провокациями и подколками мы оба как-то подзабыли о том, что один не в меру гордый дракон злится на себя (а заодно и на меня), ощущая — он не единственный защитник и надежда.
— А, может, не так плохо быть ведьмой? — задумчиво протянула я.
— В смысле — не так уж и плохо мешать в котле крысиный помет и сушеные лягушачьи лапки? Страдать радикулитом от полетов на метле и иметь горб? — прищурился дракон.
— Нет, быть свободной. Хотя бы отчасти.
В этот момент я покачнулась и оперлась на больную ногу. Щиколотку кольнуло, и я непроизвольно поморщилась. Брок, не говоря ни слова, просто подхватил меня на руки, не дав упасть.
— Ты же… — «не до конца поправился» так и не договорила.
Ящер лишь усмехнулся и заверил, что еще пара шматков сала — и от ожога не останется и следа. Снести же тощую девицу он и сейчас в состоянии. Но, вопреки своим же словам, никуда не нес, а стоял на месте и внимательно смотрел на меня. А потом задал неожиданный вопрос:
— А что для тебя эта самая свобода?
Я растерялась. И вправду, что?
— Когда я сама могу выбрать свой путь.
— Чтобы уйти?
— Или остаться. Выбор — это не всегда движение. Порою это просто осознание того, что тебе дорого, за что ты готов сражаться.
— Сражаться должны мужчины, а удел женщин — ждать, — возразил этот непробиваемый упрямец.
— И даже драконицы ждут? — поразилась я.
— И даже они, — в тон мне ответил Брок. — Ждут, надеются и верят.
Нет, его не переубедить, что истинное счастье — это возможность взлететь самой и знать, что если начнешь падать, то тебя поймают. Это. А не сидение на земле, пусть и парящей в небесах.
— Тебе никто не говорил, что ты тиран в мягких тапках?
— Нет, — мотнул головой дракон. — Γоворили много лестного, пока я был младшим братом энга парящей твердыни, много честного, когда стал командующим, и унизительного, пока был в плену, но «тираном» ещё никто не оскорблял.