Я осталась одна. На миг силы покинули меня, и я буквально упала на край расстеленной кровати. Он нее пахло затхлостью и плесенью, балдахин явно мог претендовать на звание «почетный пылесборник года», но тем не менее перина была мягкой, а постельное белье — чистым.
За окном послышался волчий вой, протяжный и обреченный. Сребророгий только-только народившийся месяц заглянул в стрельчатое окно. Его свет, чуть приглушенный пламенем трех свечей, лег сквозь решетку неровными узорами на пол.
От созерцания ажура, что соткал на полу месяц, меня оторвал звук ударившей о стену тяжелой двери. На пороге появились сразу несколько служанок. Две несли ведра с водой, от которой шел пар, Ульма же держала в руках корыто. Последнее было торжественно поставлено на пол посередине комнаты. В него тут же выплеснули ведро воды.
Я озадачилась способом помывки, но все оказалось просто: нужно было встать ногами в это самое корыто, затем присесть намылиться, смыть с себя пену и окатиться вторым ведром. Вот такая вот походная ванна. Единственное «но»: мне не дали это сделать в одиночестве. Не то, чтобы я сильно смущалась. В старых общежитиях (а пока я училась, комнату пришлось менять раза три) не было отдельных душевых, но все же…
Едва я сняла платье, как удостоилась слаженных охов: распухшая лодыжка меркла по сравнению с синюшным плечом, кучей синяков и ссадин по всему телу. Зря Ульма так переживала насчет отметин после обморока — на общем фоне они терялись.
Зато мыли меня осторожно. А потом, когда две девушки унесли корыто с водой, я смогла исполнить и вторую свою мечту: поесть. Ужин, что появился сразу после «ванны», оказался сытным и простым: кусок пирога, вяленое мясо и кружка сбитня.
Служанки, поклонившись, ушли, и в комнате осталась только Ульма. Она мазала меня заживляющим кремом. Пах он отвратно, зато приятно холодил кожу. А ещё у крема был один неоспоримый плюс: втирался он долго, поэтому за лечебным процессом удалось разговорить служанку.
Начала я издалека, посетовала на войну и идущие с ней рука об руку голод и разруху. Ульма вздохнула, и поведала весьма интересную вещь. Оказывается, голод и мор грозили жителям Верхнего предела ещё до начала войны: с гор, что подпирали облака, начал спускаться ледник. Его жадные языки отъедали поля и пашни, обрекая на голодные зимы, которые становились год от года все более лютыми.
А соседи, что жили чуть ниже, в долине, граничившей с горянами, не желали потесниться. Так было при старом кнессе. Но он умер, и на его место пришел Энпарс. Молодой владыка получил свой уряд голодным, разрушенным и озлобленным. И тут грянула война с драконами — тварями, что огненными камнями нападали с небес, выжигая все окрест.
Лишь кнесс Верхнего предела сумел отстоять свой уряд, спасти жителей. Видя такое, под знамена Энпарса подтянулись и соседи, до этого гордые и заносчивые. А за ними — и те, кто напрямую не граничил с Верхнем пределом.
Равнинники потеснились, и обитатели предгорий смогли спуститься в долины, распахать тучные поля, засеяв их своим зерном. Сейчас Верхний предел — самый большой уряд и его границы все продолжают шириться. Разрастаются владения Энпарса без междоусобных войн.
— Вот и после вашей свадьбы к уряду кнесса еще прибудет, — неспешно текла речь Ульмы, пока она втирала крем мне в ногу.
Служанка сама, кажется, не заметила, как рассказала мне даже больше, чем все. Но на то я и была журналистка, чтобы уметь выразительно слушать. Диктофон, который я под видом амулета, охраняющего от злых духов, вновь надела на шею после омовения, усердно работал, записывая каждое слово.
В моей голове все крутились слова чернокнижника про оружие, которым были побеждены драконы. «Самое честное, благородное и исключительно кнесское. Только одноразовое», — так заявил мой несостоявшийся убийца прежде, чем исчезнуть. А что может быть самым кнесским, если не…
— Сколько побед одержал Энпарс над драконами? — перебила я Ульму, вещавшую о том, какой их кнесс замечательный и как с ним хорошо живется горянам.
— Восемь, — кажется, служанка обиделась. Причем вовсе не из-за того, что я ее перебила, а потому, что не знаю всем известного.
— А сколько кнессов отдали ему свои печати? — вновь спросила я.
— Семь, — уже чуть медленнее протянула Ульма, словно сомневаясь в моем уме.
Меня так и подмывало задать главный вопрос: а можно ли с помощью печати убить дракона? Но, если озвучу его сейчас, то готова биться об заклад, что об этих моих вопросах служанка обязательно доложит Энпарсу.
Ульма уже заплетала мне две косы, когда я незаметно выключила диктофон, нащупав его кнопку под нательной рубахой. Мне надо было все хорошо обдумать.
А ещё я чувствовала себя неуютно без оружия. Хоть самого завалящего. Но у меня отняли даже кинжал. Хотя… попытка не пытка.
— Могут ли мне вернуть кинжал, который забрали при входе? Он единственная память о моем отце, — я состроила самое жалостливое выражение лица.
Ульма поджала губы, но все же обронила: «Если владыка позволит», — и удалилась.
Выпроводив служанку, я легла. Но в горизонтальном положении мозги растекались, а сон, наоборот, активизировался. Так дело не пойдет! Откинув одеяло, я встала. Потом моя нежно любимая и обожаемая паранойя нашептала, что кто-то может следить за мною в замочную скважину. Я решила задобрить свою шизу и изобразила на постели подобие фигуры.
Но чувство тревоги не покидало. Я знала, что лучше всего его успокоит не таблетка, и даже не жидкость для снятия стресса, что плещется в бутылках с маркировкой сорок градусов. Нет. Вернейшее средство для моего умиротворения — кинжал, который отобрали на входе. Только клинок дарил мне успокоение, а моим врагам — возможность упокоения.
Пока же я нервно выстукивала дробь кончиками пальцев по подоконнику. А если женщина на нервах, то даже жнецам смерти лучше отойти в сторонку и не заслонять собой ее цель. Моей задачей стало вернуть кинжал. За этим я и пошла. На цыпочках подкралась к двери, налегла на нее. Та хоть и с неохотой, но подалась и заскрипела бы, если бы я не успела ее остановить.
Вышла из спальни и тихонько двинулась вниз. Я так увлеклась, прислушиваясь к шорохам и шепоткам уснувшего замка, что спустилась на этаж ниже, в подземелья, где царили сырость и спертый воздух. Уже хотела было уйти, даже развернулась, как услышала разговор. Невнятный. Но ведомая журналистским чутьем, направилась на звук. Не зря.
— Оставьте нас, — приказал властный женский голос.
— Владыка не велел отлучаться от него, — нехотя возразил бас.
— Ты. Перечишь. Мне? Советнице кнесса? — она говорила, словно клеймо выжигала: четко и точно припечатывая каждое слово, как расклеенное тавро.
— Так сегодня вы, госпожа, советница, а завтра после свадьбы ещё неизвестно, как обернётся… — в мужском голосе звучало сомнение.
За его уважительным «советница» я без труда разобрала иной статус — «любовница». Марна? К этому разговору явно стоит прислушаться. Рука рефлекторно сжала диктофон, нащупав кнопку.
— Есть вещи неизменные. Например, мудрый совет. Молодая жена, говорят, слаба здоровьем. А горы не терпят слабаков. Долго ли наживет эта пришлая? Подумай. Я же незыблема…
— Хорошо, но только недолго, — с облегчением сдался охранник. Лязгнул засов, и послышались его приближающиеся шаги. Я вжалась в стену, а потом рука нащупала нишу, в которую я и шагнула, сливаясь с сумраком.
Охранник прошел мимо меня. Загромыхали его сапоги по коридору, ступеням.
Я же кошачьим шагом двинулась вперед.
— Ты пришел сюда ради меня? — сейчас голос Марны был нежен и чарующ.
Я высунула нос из — за угла. Красавица стояла посреди камеры, Брок сидел на охапке соломы. Ничем не скованный, спокойный и даже расслабленный. Его меч лежал рядом с ним. Значит, дракона и вправду здесь оставили лишь на ночь перед поединком.
— Как ты тут оказалась? — вместо ответа спросил Брок, внимательно глядя на свою бывшую невесту.
— Я стала бескрылой.
Марна присела рядом, на грязную прелую солому, не побоявшись испачкать бархатное платье. Взяла его руку в свои ладони. Дракон не отдернул. Они молча смотрели друг на друга, а я кусала губы, считая про себя секунды. На седьмой она заговорила.
— В день свадьбы я поняла, какую ошибку совершила. Я всегда любила тебя, но мой отец… Ему нужен был наследник, сильный дракон, что поделится своим даром с сердцем моего оплота, позволив тому парить, а не спускаться год от года все ниже к земле.
Она заплакала. Не навзрыд, с красными опухшими глазами и шмыгающим носом, а красиво, когда по щеке катится одинокая слеза. Марна все правильно рассчитала. От такой женской влаги мужчины не бегут, а наоборот, прижимают к своей груди, чтобы утешить. Хотя и этого драконица дожидаться не стала, а прильнула к Броку сама.
Обняла его шею, доверчиво заглянула в глаза.
Ее голос звучал горным ручьем, а история в лучших традициях вирусной рекламы вызывала живой отклик и сочувствие.
Со слов Марны выходило, что ее отец повелел ей выйти замуж за энга Оплота Огня Небес, потому как он — сильнейший из ныне живущих драконов, и точно не откажет в просьбе, что традиционно во время свадьбы озвучивает жениху молодая невеста. А прошение — то малое: поделиться своей силой с сердцем Оплота Звездных Ветров — родиной Марны. Но в первом совместном полете, когда новоиспеченные супруги летели крыло к крылу, драконица узнала: на самом деле не Вьельм отдал часть себя сердцу своей парящей твердыни, а его брат, Брок.
— Надо мне было слушать не отца, а свои чувства, — как по нотам раскаивалась Марна.
Но самое противное было даже не это, а то, что Брок ей, кажется, верил.
— И вот тогда я от отчаяния спустилась слишком низко. А потом, — она все же всхлипнула, — на меня обрушилось заклинание такой силы, о которой я и не подозревала. Тело охватил огонь. Я не смогла его сбить и камнем рухнула вниз. Мне повезло: горная река, что текла по порожистым уступам, оказалась хоть и холодной, но глубоко