скую» для составления фоторобота. Состояние ее здоровья уже позволяло, но Сергей Михайлович так затеребил руководство центра, что в палату — с ноутбуком, оснащенным специальной программой «Faces», — криминалист приехал собственной персоной.
И следствие получило еще один фоторобот преступника-невидимки. Похожий на предыдущий, кстати. Но уже значительно менее расплывчатый.
Герман Тоцкий убежал из враждебной, опасной, чужой страны и вновь спрятался под мамино крылышко. Под этим крылышком было тепло, но не слишком уютно, как будто оно для прочности было обито стекловатой. Он только жалел, что не сразу послушался своего испанского адвоката, но, когда после очередного «казино-запоя» на его собственном пляже (а амбиции Германа позволяли ему считать своей собственностью чуть ли не половину Испанского побережья) был взорван его собственный гидросамолет (вот бы припомнить точно, на имя кого из приятелей была оформлена покупка), Тоцкий поверил, что дело пахнет жареным и поспешно спасся бегством. Конечно, возвращаться ему к матери не слишком хотелось, но Россия была лучшим убежищем на данный момент, особенно с их семейными связями и знакомствами, нежели какая-нибудь тихая, цивилизованная Европа. Как сначала он недоверчиво отнесся к предупреждениям Мигеля, так теперь Герман стал опасаться всего и заранее. А вдруг его уже ищет Интерпол? Даже постригся перед отъездом в аэропорт, чтобы изменить внешность.
Он не знал, как его встретит мать. Больше всего ему не хотелось отчитываться в данный момент по их «общаку», но другого варианта он придумать не смог. Итак, к маме под крылышко, и будь что будет, не расстреляет же его родная мать, а вот от горячих испанских товарищей этого вполне можно было ожидать.
Однако мать выделила сыну лучшую комнату — она всегда берегла ее для сыночка. Но в прежние свои редкие визиты он предпочитал селиться в отелях или у друзей. Теперь же Герман жил дома. И чувствовал себя кумом королю, поскольку действительно — в кои-то веки — оказал матери посильную услугу. И теперь уже она была обязана ему.
Однако эйфория длилась недолго, и потихоньку все стало возвращаться на круги своя.
Спустя полторы недели после приезда он сидел в купальном халате на подоконнике и лениво помешивал чай в дорогой фарфоровой чашке.
— Как я рада, что ты вернулся, сыночка! — ворковала Анастасия, поглаживая при этом своего любимца — жирного рыжего кота. — Осунулся, морщинки вокруг глаз появились!
— Никаких у меня морщинок не появилось! — истерично вскрикнул Герман, отодвигая чашку и подбегая к зеркалу.
— Ну что ты волнуешься! Как девочка! — усмехнулась мать, выпуская кота, изволившего немного пошевелиться, на пол.
— Нет у меня морщинок! — повторил Герман, кисло вглядываясь в небольшой шрам на щеке.
— Ну хорошо, Герочка, успокойся. Я так по тебе соскучилась, а ты мне грубишь, — примирительным тоном сказала Анастасия.
— Мама, не начинай все заново! Почему ты всегда надо мной издеваешься, а потом я же оказываюсь виноватым? — капризно тянул избалованный сынок.
— Ну кто тебе сказал, что ты виноват? — ласково спросила Анастасия. — Подойди ко мне, мой цыпленочек, я тебя поцелую.
— Не надо меня целовать! — выкрикнул Герман. — Я тебе не верю!
— Конечно, ты мне веришь, а кому же тебе еще верить, как не родной матери? Кто единственный тебя любит больше жизни? Без меня ты бы был никем, мальчик мой!
— Пусть я был бы никем! Но ты не изводила бы меня своей любовью!
Герман даже обиженно надул губы. Вообще, он разговаривал с матерью так, будто не вышел из школьного возраста, — и его, и Анастасию такая игра вполне устраивала.
— Ну, разве мать виновата в том, что любит свое дитя? — патетически воскликнула Тоцкая и мельком взглянула на кота. Кот полз к своей миске по-пластунски, как раненый солдат, — не потому, что ему было плохо, ему было просто лень подниматься на ноги. Герман презрительно посмотрел на несчастное животное:
— Ты из меня хотела сделать плюшевого мишку, кастрированного котика, да?
— Герман, тебе надо успокоиться. Я понимаю, что две-три морщины вокруг глаз для тебя — самое ужасное несчастье в жизни, но твоя мать вынуждена как-то зарабатывать тебе на крем от морщин. Поверь, у меня есть проблемы и посерьезнее!
— Нет у меня морщин! — упрямо сказал Герман. — И я не пользуюсь кремом!
— Поэтому, — продолжала гнуть свою линию мать, — помимо заботы о моей кровинушке я должна встречаться с нашими покровителями. Потому что дела наши идут неважно. Ты должен это знать, чтобы не изводить меня лишний раз, не трепать мне нервы!
Тоцкая поняла, что перегибает палку, и притворно всхлипнула, уткнувшись в кружевной платок.
— Ну прости меня, мама! — Герман принял эту не слишком убедительную клоунаду за чистую монету. — Прости, я очень плохой, я знаю!
В доказательство он тайком, чтобы не заметила мать, несколько раз пнул ни в чем не повинного кота. Кот зашипел, но на ноги так и не поднялся.
— Ну конечно же я прощаю тебя! А теперь соберись! Скоро к нам приедут наши партнеры. Разговор предстоит такой, что не стоит доверять его ресторанам или кабинетам высокопоставленных шишек.
До кота наконец дошло, что его хотели обидеть.
— Мау! — возмутился он и проследовал в хозяйкин будуар, где изорвал дорогую ночную сорочку. Чтоб знали.
Тоцкая договорилась с покровителями о встрече у себя дома, потому что так было удобно всем: к тому же мужчины прекрасно были осведомлены о том, что в домашнем баре у Анастасии можно найти такое количество разновидностей алкогольных напитков, о каком мечтает всякий гурман.
Первым, как всегда, явился Афанасий Леонидович.
— О, сын приехал на побывку! — сказал он Герману и потянулся, чтобы похлопать его по плечу. Молодой Тоцкий деликатно уклонился от этого проявления дружбы.
— И уже помог нам в вопросе с чересчур рьяным пенсионером, — похвастала мать и велела: — Поздоровайся с дядей Афанасием.
— Прекрати эти свои шуточки! Какой он мне дядя! — взвился Герман.
— Ну вот, опять капризничает, — пожала плечами Анастасия, — успокойся, прими лекарство.
— Мама, я знаю, какие лекарства производит твоя фирма! Так и скажи, что хочешь меня отравить просроченными антибиотиками!
— Ох, несмышленыш, — вздохнула мать, — неужели я эту гадость буду дома держать? У нас в аптечке лекарства только немецкого производства! Можешь сам проверить!
— Помог, говоришь? Молодец. Бывают же умные дети. А моя дурища в Китай все-таки махнула, — вздохнул Пахомов. — Хоть денег успел ей сунуть, на дорогу и на первое время.
Следом прибыли Михеев и Колодкин. Оба были в подавленном настроении и попытались сорвать зло друг на друге, но Тоцкая их успокоила: не время сейчас сводить старые счеты, когда надо решать общие проблемы.
— Ну где там этот ваш Минков? — недовольно поинтересовался Колодкин и, переломившись, словно складной метр, сел на диван. — Вообще-то мы его ждать не обязаны. Кто он такой, чтобы мы его ждали?
— Давайте пока аперитивнемся! — предложил Михеев и двинулся к бару. Пахомов не стал от него отставать, а вскоре к покровителям присоединился и Герман.
Анастасия вышла на балкон и закурила сигарету. Она усиленно делала вид, что все в порядке, но при этом не спускала глаз с подъездов к дому: автомобиль Минкова она помнила и надеялась, что он появится с минуты на минуту. Ей пришлось выкурить три сигареты, прежде чем он подъехал. Вскоре раздался звонок в дверь: опоздавший стоял на пороге, извинялся, отдувался — словом, выражал полное раболепие и раскаяние. Но на него уже никто не сердился — трое мужчин успели «аперитивнуться», Колодкин был счастлив посидеть просто так на диване и пожевать махонькие профитроли с удачно оказавшегося рядом столика на колесах, ни о чем не думая и ничего не делая, а Тоцкая была счастлива, что гость наконец-то явился.
— Ну что, дела наши неутешительны, — прямо с порога заявил Минков, — «Реливер» обложил нас по всем фронтам. По последним опросам, им доверяют до семидесяти процентов профессионалов и около тридцати процентов потребителей. Притом что шестьдесят процентов потребителей затрудняются ответить на вопрос о доверии. Вы понимаете?
— Ну что, ты облажался, поздравляю, — сказал ему Колодкин. Минков опешил:
— Извините?
— Вот так. Он облажался, а теперь просит его извинить! — сказал Колодин Михееву. — Нормально, да?
— Бардак на корабле, ешкин кот! — ответил Михеев.
— Вы это все серьезно? — переспросил Минков.
— Подождите, подождите, господа, «Реливер» — это наша общая проблема! — остановила зарождающийся скандал Тоцкая. — Присаживайтесь, попьем кофе, обсудим наши проблемы.
У Тоцкой не было горничной, она считала подобное барство неуместным выпендрежем: вполне хватало домработницы, приходившей по утрам, когда Тоцкая уезжала по делам, и наводившей в квартире порядок. А уж приготовление кофе она и подавно никому бы не доверила. Но гости, отведавшие напитков из бара, не собирались останавливаться на достигнутом и делали вид, что попить кофе предложили не им, а вот этим стенам. Особенно усердствовал Герман — подливал и подливал себе виски, думая, что мать этого не замечает.
— Кому с сахаром, кому с молоком? — повторила Тоцкая. Мужчины оторвались от поглощения дармовых напитков и соизволили наконец обратить внимание на хозяйку.
— Мне слабый, если можно, без сахара и сливок, — ответил Колодкин.
— А мне крепкий, с сахаром и коньяком, — сказал Пахомов.
— На ваш вкус, — деликатно кивнул Минков.
— И мне на ваш вкус. Только покрепче все же, если можно, — сказал Михеев.
— А я буду чай! — независимо сообщил Герман.
— Герочка, помоги мне накрыть на стол, — ласково позвала его Тоцкая.
Недовольно отставив бокал, Герман пошел за ней. Уже на кухне он получил суровую выволочку:
— Сколько раз я тебе говорила — не пей перед деловым разговором!
— Так все же пьют.
— Все знают свою норму! А ты не умеешь сдерживаться. Если в баре есть бутылка виски, то надо выпить ее всю?