— Только что форсить. А мне блаженствовать хочется…
В общем, муж не понимал категорически. Дети не вникали. Внукам бабушкин каприз был пока для понимания недоступен. С коллегами по работе она старалась не затрагивать больных тем. Там и пятилетний мутон вызывал откровенную устойчивую зависть. Девчата маялись в кроликах и козликах, щеголяя разве что норковыми шляпками и шалями.
Иногда Ира злилась на себя — уперлась на дурацком пунктике. И снимала тогда накопления, отдавая дочке на кредит или со страстью растрачивая их на планшет для внука, ламинат в прихожую или путевку в Сочи. Не Турция, конечно, но она так любила море.
И горделиво отворачивалась от витрин с норковыми манто. До следующей осени.
Последний свой апрельский вояж на ярмарку одежды она не могла себе простить. А все Лариска! Непоседливая приятельница сумела ее уговорить пробежаться по центру:
— Три выходных на носу — не хоронить же себя заживо на кухне. В кафешке посидим. В театр сходим. Бутики прошерстим — а вдруг распродажа, а мы мимо актуального курса.
Против распродажи Ира не устояла. А вдруг что-нибудь хорошенькое для Аленки найдется? Боди симпатичненькое. Или браслетик. Или лифчичек необыкновенный какой-нибудь. В самый раз на день рождения удивить. Давненько она дочь не радовала. Разве что банальщиной. А тут…
И потом внукам давно подарков не делала.
В общем, сдалась. Себе на беду.
«Минус 30 %» — значилось на ценнике. Жемчужное роскошество с высоким воротником-шалькой и умопомрачительными манжетами. Ира проглотила комок в горле. Выдохнула — как перед нырком в бездну. И направилась к продавщице:
— Сколько?
— Двенадцать, — молоденькая финтифлюшка смерила ее презрительным взглядом.
— Это без скидки? — Ира проигнорировала вызов, фланируя в розовых облаках в обнимку с калькулятором. Шесть у нее почти-почти было. Два можно наскрести. Неужели…
— Смеетесь? — продавщица издевательски пожала плечом и отвернулась. — Ну народ… норку за кролика держит, честное слово!
Ира оперлась о прилавок. Перед глазами поплыли стеллажи, манекены, удивленные лица…
— Сожалею… — врач поднялся и подошел к умывальнику. — Теперь только клиника. Возможно, химиотерапия. Но настраивайтесь и на операцию. Такие дела…
«Вот и все… — Ира промокнула платочком глаза. — Тут бы элементарно выжить. С работой придется распрощаться. И с отпуском заодно. Жаль, лето так ждала — плакала моя дача и поездка в Сочи. И шуба…»
Шуба… Господи! Эта перламутровая прелесть так и стояла перед глазами. До нее и оставалось же всего-ничего — майская зарплата и апрельская пенсия. Ира успела трижды примерить шубку. И даже купила шелковый палантин в тон. Чтоб уж сразу и наповал!
Молоденькая продавщица нервно постукивала пальчиками, но дерзить не смела — какой еще идиот купит дорогущую обновку за полгода до начала сезона? Заискивающе выспрашивала о намерениях клиентки, намекала на рассрочку и на возможность отправки зимнего ассортимента на склад:
— А там уж как Бог даст. Иногда назад и не возвращаются, вы бы решались поскорее…
И Ира нервничала, суетилась, звонила подругам:
— Лапуля, умоляю, только до зарплаты… будь другом!
А теперь… Теперь ей и шуба ни к чему. Сколько там осталось? Доктор о перспективах не распространялся, ограничился диагнозом. За что, Господи?! Ей же всего-то шестьдесят два. На пенсию выходить не стала. Думала поработать лет десять. Аленке с квартирой и детьми помочь. Лешку от приработков освободить.
Да что там! Казалось, полжизни впереди! Хотелось и к морю хоть пару разочков еще прокатиться. И на новоселье дочкином погулять. И внуков вырастить. И Испанию когда-нибудь увидеть. И норку купить. Да Бог с ней, с норкой! Дачу в порядок привести…
Два дня — а визит к доктору выпал на пятницу — она проревела ревом. Пряталась в ванной. Уходила в дальний угол старого сквера с закадычной подругой Ладой — старой верной пуделицей. Выглаживала, вычесывала преданное создание. Выкладывала все, что накопилось за эту сумасшедшую неделю на душе. Отбивалась от любопытной Лариски короткими:
— Лар, я пока не в курсе, буду знать — позвоню.
И кляла себя последними словами за то, что согласилась на ту роковую прогулку. И Лариску заодно. Хоть и понимала, что подруга ни при чем. Но стихия, затмившая разум, несла ее дальше. Не оставляя времени и сил на умозаключения постороннего характера.
Жизнь, такая желанная, соблазнительная, наполненная ожидаемыми и неожиданными событиями и планами, заканчивалась на пике. Оставляя так много не постигнутым, не доступным, не пережитым…
Тысячи, миллионы, миллиарды «не» толпились в очереди за горьким осознанием.
И лето, прекрасное в своей непредсказуемости и неповторимости, лето уже не относилось к Ириным возможностям. В лучшем случае она переживет его в стенах больницы. Онкологический центр, конечно, располагается в чудесном месте — сосновый бор, высокий обрывистый берег реки, луга, пихтовые посадки. Практически санаторий.
Вот только радоваться местным красотам мало кому приходит на ум.
— А ты со своей шубой! Глаза бы на нее не смотрели!
И далась ей эта норка! Тут бы в основополагающем определиться — соглашаться на операцию или оставить все как есть и, стиснув зубы, дожидаться конца. Разнюниться, поплакаться близким или доживать век наедине с горькой тайной. Бросить все и насладиться последними моментами. Или затеять ремонт (кто ж, как не ты?), или одолжить-таки денег на шубу…
— Нет, ну вы на нее посмотрите — нашлась дилемма! Тут жизнь кончается, а эта нахалка в свою сторону одеяло тянет! Какая может быть шуба?! Я, может, до зимы и не дотяну, и что ж тогда? В гроб в этой красоте ложиться? Уж лучше ремонт!
Не лучше. И не потому, что существовали более неотложные проблемы, а потому что лето Ира провела на больничной койке. В потоке слез, горя, мучительных процедур и полной безнадеги вожделенное тепло проплыло мимо. Осталось в памяти медикаментозным туманом, липкими от пота простынями, искусанными в кровь губами. Бесконечной нестерпимой ломкой. И короткими бессонными ночами с десятками разрядов потусторонних молний — выживу или уйду? А если уйду, то когда и как тяжело дастся мне этот уход? И с чем останутся близкие?
В начале сентября лечащий врач пригласил Иру к себе в кабинет.
— И чего мы такие хмурые?
Ира ответила нервным пожатием плеч — что тут скажешь — вопрос относился к категории риторических.
— Ну-ну, не стоит хоронить себя раньше времени. Тем более что прогнозы у нас оптимистичные. Более-менее. Но все лучше, чем ничего.
— Вы о чем, Станислав Ильич?
— О главном. Анализы у вас приличные. Можно сделать небольшой перерыв. В общем, домой я вас отпускаю. На месяц. Только курс до конца доведем и…
— Как домой? — растерялась Ира.
В голове проявлялись и пропадали десятки вопросительных знаков. При ближайшем рассмотрении они делились на две группы. Клоны и копии. Копии и клоны. Простые и понятные каждому. Умирать? Набраться сил перед операцией? Выбор оказался невелик.
Домой она вернулась двадцать третьего. За окнами моросил бесконечный сентябрьский дождь. Кусты сирени за окном потемнели и с грустью расставались с мокрыми тугими листьями. Ире так и не удалось в этом году насладиться сиреневым цветом.
Муж и дочь уводили разговоры в безопасном направлении. Избегали смотреть ей в глаза. Сдерживали вздохи. И предупреждали всякое поползновение больной к домашним подвигам.
— И что вы с меня пылинки сдуваете? — слабо возмущалась Ира. — Я ж с ума от ничегонеделанья сойду! Дайте хоть окна вымою.
Дали. И она мыла. С наслаждением. С неожиданным упорством. С непонятным упрямством. Словно бегущий к финишу марафонец, надеющийся на медаль. По одному в день — на большее сил не хватало.
Процесс доставлял ей странное удовольствие. При этом Ира не обращала внимания на стекло. Ее взгляд легко проникал сквозь прозрачную поверхность, уносясь вдаль. Познавая заново мир за окном. Созерцая, отмечая давно забытые мелочи, вникая в суть и философию прежде не замечаемых связей. Душа медленно растекалась по волнам горизонта, стремилась в никуда. Требовала чего-то.
Может быть, солнца?
— Какое там… все вокруг на неделю затянуто. А там октябрь, ноябрь. И дню конец. Нет, милочка, не раскатывай губы. Бери, что есть. Смотри, вон рябина краснеет. Тысячи миниатюрных закатов — чем не праздник? А на березке лист желтеть начал — эффект сродни цветению одуванчиков. Так что не канючь — наслаждайся тем, что имеешь… — уговаривала вышедшую из-под контроля душу Ира, с сожалением отмечая, что ноябрь для нее — увы — благо, похоже, недоступное. Если повторную химию назначат — то раньше нового года ее из больницы не выпустят. А если операция… — То тем более. И вообще: пора бы ответить доктору. Там же очередь, а я все тяну.
Невеселые мысли прервал телефонный звонок. Лариска. Неймется же…
— Страдаешь?
— Не особенно. Окна мою.
— И правильно делаешь! Нечего нюни распускать! Твоя хворь теперь благополучно лечится.
Легко рассуждать со стороны! Ира подавила вздох и стерла со стекла едва заметное пятнышко.
— Спасибо за сочувствие.
— На здоровье! Но я не с сочувствием. Я с конструктивным предложением. Путевку горящую хочешь? Испания. Десять дней. Все включено.
— Смеешься? Я еле хожу. И потом это стоит…
Лариска назвала сумму.
— Не может быть! А перелет?
— Я ж сказала: ВСЕ ВКЛЮЧЕНО. До аэропорта тебя Лешка довезет. Буквально передаст в руки бортпроводнице. А там уж и сама на ноги встанешь. Ты ж о лете плакалась, а тут… В Испании сейчас погодка — двадцать пять. И водичка в море-океане такая же. Типа наш июнь, но с подогревом. Ирка, кончай дурить: ИСПАНИЯ! Да еще за такие деньги!
— Мне на солнце нельзя, — хваталась за соломинку Ира. — И в больницу скоро.