А вот на праздник Клавдию Романовну не позвали. Конечно, не верит она ни в какое Рождество, но праздник для всех праздник. В деревне, бывало, они с соседками и колядовать ходили, и кутьей друг друга угощали. И постились, как положено. Традиции. В церковь, правда, редко заглядывали. Далеко церковь была, за двенадцать километров, в соседней деревне. Не разгуляешься особенно. Да и не привыкли. В другом мире жили. Без Бога неплохо обходились.
— Ты уж прости, так сложилось. С детства нас пугали: не дай Бог в церкви увидим, с учебы полетишь и с работы. А уж о хорошем месте и думать забудь, никакого продвижения по службе. Да интересов полно было: тут тебе и молодежные вечеринки, и свадьбы (по три раза на месяц деревня гудела), и комсомольские субботники, и выборы, и рейды, и спевки, и конкурсы. Только успевай поворачиваться! Я одно время клубом колхозным управляла, горячее, скажу тебе, место. Не свадьба, так календарный праздник, не кино, так конкурс. Здорово было! Весело. Ну и ответственно, конечно. Помню, приезжал председатель облисполкома. По-теперешнему губернатор. Ох мы и готовились. Костюмы пошили, столы накрыли, спектакль отрепетировали. Настоящий почти. «Павлинку» ставили.
Баба Клава заулыбалась, вспоминая волнительные подробности тех дней. Погладила варежкой подаренный апельсин, смахнула снежинку с носа.
— Уж так он нас хвалил. Такие слова говорил. И телевизор подарил потом, в полстены. Ни у кого в районе такого не было. Долгонько потом нас везде в пример ставили. А мне путевку выписали. В Сочи. В декабре, правда. Но все равно понравилось. И город красивый. И санаторий. И море…
Она слегка покраснела, вспомнив что-то очень личное. Смущенно хмыкнула себе под нос. Кокетливо поправила пуховый платок. Выпрямила спину. Проводила улыбкой спешащего куда-то одинокого прохожего.
Вечер опускался на город серебристо-черным пологом. Приглушал звуки и яркость красок. Зажигал новые огни и звезды. Торопил редких прохожих. Снегопад кончился. Зато усилился мороз.
Клавдия Романовна поежилась. Постучала ногой о ногу, похлопала варежкой о варежку. Убрала апельсин в карман. Вздохнула:
— Праздник сегодня у людей. Я тоже готовилась. Кутьи наварила. Пончиков с маком напекла. Карпа пожарила. Думала, придет кто. Теперь уж вряд ли. Можно, конечно, с телевизором за компанию рюмочку опрокинуть. Клюквенная у меня хороша. С прошлого года застоялась. Теперь уж вряд ли новую поставлю. Где ж в городе клюкву возьмешь. Разве что на рынке. А я сама привыкла собирать. По первому морозцу. Милое дело… Ты только не подумай, что жалуюсь. В мыслях не было. Делюсь просто. Как с хорошим человеком делюсь. Откровенно.
До откровенности было далеко. Но по пути. Ее собеседник знал толк в подобного рода разговорах. Не мешал изливать душу. Не требовал чрезмерной искренности. Не осуждал лукавства. Слушал внимательно. Терпеливо пережидал длинные паузы. Идеальный собеседник в сложившихся обстоятельствах. С таким говори и говори, хоть до самого утра.
А она бы и говорила. Если бы не мороз. Но мороз в январе — обычное явление. Пальцы на ногах начинали покалывать. На носу замерзла очередная капля. Так и заболеть недолго. А болеть в ее возрасте дело неблагодарное. Да еще на новом месте. Тут тебе ни соседки Любы с медком, ни тетки Комарихи с натираниями от всех хворей, ни словоохотливой фельдшерицы Настасьи. Разве что племянник с женой появятся. Да доктор на минуту заскочит. Никакого удовольствия.
— Пройдемся, что ли? — спросила она, тяжело поднимаясь с места. — До угла хотя бы. А там и домой можно. Карпа-то я уважаю. И концерт должны показать душевный. Рождество все-таки. А какие концерты мы в этот вечер в клубе своем давали! За пятьдесят километров народ съезжался, не поверишь. Закуску с собой везли. И выпивки немножко. Председатель наш строг был к выпивке. И правильно делал. Не спился у нас народ. До сих пор многие Трофимыча добрым словом поминают. Особенно бабы. Так вот, сперва концерт. А потом бал-маскарад. И конкурс на лучший костюм. И игры всякие. До утра скакали. Смех аж в лесу слышали. Теперь так веселиться не умеют. Могла бы я молодежь поучить…
Могла бы, никто не спорил. Только молодежь учиться не спешила. Пробовала Клавдия Романовна с новым сельсоветом договориться. На смех подняли. Обидно так, по-новому. Прежде бы отпор дала баба Клава. А тут растерялась. Голову опустила, чтобы слезы спрятать. Так с опущенной и пошла прочь. И зареклась в тот сельсовет ходить. Надо будет — сами придут. Не пришли. Видно, кончилось ее время. А она и не заметила когда.
За углом открывалась широкая улица. Справа тротуар опускался под мост. Слева — поднимался лестничкой к дверям храма. Двери то и дело распахивались, пропуская прихожан.
— Зайти, что ли? — справилась у собеседника баба Клава. — Если не прогонят, то среди людей потолкаюсь. Свечку поставлю за родителей. Давно пора. Почитай с год не поминала. Видно, есть что-то во всем этом таинстве. Не зря люди веруют. Не может быть, чтобы зря.
Она потопталась у ведущих к двери ступеней. Поприхлопывала. Попритопывала. Решилась. Робко взялась за медную ручку. Толкнула. Дверь легко поддалась.
— Порядок тут у вас, — кивнула баба Клава сидящей у входа женщине.
Та протянула ей свечу и указала на распятие. Старушка прошла туда. Поставила на канун свечу, запалив ее от горящих поблизости. Положила на столик для пожертвований свой апельсин. Вспомнила родителей. Бабушку с дедушкой. Пожелала им покоя и радости. Растерялась: а что же дальше делать?
В храме пахло как-то особенно. Клавдия Романовна точно не знала чем, но важность ароматов поняла. И приняла. Тусклый свет свечей, тихое и удивительно деликатное пение невидимых со стороны певчих, величие икон действовало на людей умиротворяюще. Клавдия Романовна исключением не стала. На душе спокойная мелодия разливалась сладкой теплою рекой, в которой тонули все обиды и тревоги. Хотелось прикрыть глаза и плыть по течению медленно и бесконечно дол го.
— Господи, хорошо-то как… — шепнула она. — Не зря пришли. Спасибо за подсказку.
Снова улыбнулась, прикрыла глаза и замерла. Время остановилось, так и не решившись переступить порог храма. Новый мир поглотил все прежние ощущения и чувства. Запахи, звуки здесь имели какое-то неземное происхождение.
Клавдия Романовна вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, которую когда-то привела в церковь бабушка. Втайне от родителей и знакомых. И спрятала в уголке, велев тихонько стоять и слушать. Пригрозила, если ослушается, отправить домой одну.
Могла бы и не грозить. Маленькая Клавдя и так бы никуда не ушла. От всей открывшейся красоты и величия. Она впитывала в себя все: и расшитые золотом ризы, и сверкающие в свете свечей оклады на образах, и странные слаженные движения рук верующих. И это удивительное пение…
Светло и радостно была написана та картина. Бабушки в белых платочках. Степенные старики без привычных шляп и картузов, напевные речи священника. И она, маленькая, тоненькая, что тянущаяся к солнцу тростинка, в неуклюжих стремлениях повторить за всеми непривычные слова молитвы…
Господи, хорошо-то как… — повторила она, выныривая из омута воспоминаний. — Спасибо, что привел. Спасибо, что выслушал.
Она оглянулась. Мимо прошаркали войлочными сапожками две старушки. У иконы с изображением Божьей Матери молились еще две.
Вселенная крутилась вокруг высоких белых стен, вокруг убегающих ввысь колонн и резных куполов, вокруг венчающих их макушки крестов. Вокруг храма. Это было еще одно неожиданно обретенное Клавдией Романовной жизненное пространство. Она прикрыла дверь, поправила платок на голове и шагнула в снежно-синюю взвесь рождественской ночи.
— Домой пора. Поздно уже.
Она осторожно спустилась по лестничке и направилась к дому. Сделала несколько шагов и обернулась. К церкви.
— Спасибо, что привел сюда. Надоумил как вовремя. Теперь я знаю, где мне товарок искать. И где душой отдохнуть. Надоумил, Господи. И за неверие прости. Так сложилось. Уверовать не обещаю — слишком много воды утекло. Но приходить буду.
Клавдия Романовна подняла голову и смело взглянула в глаза собеседнику. Грустный взгляд. Скорбно сжатые губы. Столько строгости и боли. И столько тепла и участия. На всех хватит. Во веки веков.
На душе было светло и спокойно. И немножко радостно. Сегодня ей повезло. Сегодня у нее был хороший собеседник. Сегодня она разговаривала с Богом.
Осенний мотив
«Осень жизни, как и осень года, надо, не скорбя, благословить…» — звучала у меня над головой пронзительно-грустная мелодия. И звучала, надо сказать, не один раз. Соседка сверху, молодящаяся пенсионерка Алиция Валерьяновна, обожала устраивать для приятельниц дискотеки в ретростиле. С акцентом на календарь. И на возраст.
С сентября по декабрь в моих ушах постоянно звучали тонкие намеки на печально неотступные обстоятельства: «Мои года — мое богатство», «Снегопад, снегопад, если женщина просит, бабье лето ее торопить не спеши» и еще дюжина давно забытых шедевров моего советского детства.
— Ну прямо и дня не прожить без намеков на возраст! — злилась я, непроизвольно грустя и пританцовывая под печальные осенние мотивы.
Хотя злилась все больше не на мотивы и даже не на Алицию Валерьяновну. Злилась на себя, на скоротечность женской жизни. Нет, естественно, в свои сорок шесть умирать я точно не собиралась. Но и жить старой теткой ох как не хотелось!
Муж посмеивался над недавно проявившимся комплексом. Дарил нарочито неподходящие комплименты. Предлагал отправиться в какой-нибудь санаторий на весь отпуск:
— И время приятно проведем. И себя в порядок приведем. Танцы до полуночи, массаж, бассейн, всякие там косметические ноу-хау. Поехали, а?
Я уходила к себе, плакала потихоньку. Замыкалась. Сторонилась шумных компаний. Нервничала, отвечала резкостями на неудачные мужнины шутки. Неудивительно — раньше мы проводили отпуск на курорте, а теперь до санаториев дожили.