Митрич задохнулся от возмущения: ну и бомжи пошли! Чисто барышни кисейные!
— Да я тебе… я…
Пока искал, что бы такое добавить, Николая с собакой уж и след простыл.
— Эй, куда ж вы…
Нет, надо помягче с ними быть. Поласковее. Ушли вот, а могли бы наледь с дорожек сбить. И коммунальные оплатить — через пару дней пеня пойдет, а самому до банка не добраться.
— Ладно, прям завтра и начну, — пробормотал Митрич, затаскивая авоську с картошкой в кухню. — Благо хоть на рынок сходили. С паршивой овцы хоть шерсти клок, да мой будет.
Николай никак не мог решиться на предложение старика. Терпеть не мог зависеть от кого-то. Свободу свою превыше всего ценил. И спокойствие. Понимал, что вечерние улеты в винные дали никому не могут нравиться. Но и остановиться не мог. Ради чего? У каждого своя жизнь. Какая кому досталась. Чего мучиться угрызениями совести и терзаниями всякими — переделал дела, улегся под теплый собачий бочок, выкушал бутылек — и отдыхай.
С Шариком ему жилось веселей. Теплей. И уютней. Кто бы мог подумать, что добро добром обернется. Обычно наоборот случается. Просто пожалел животину. Просто прикормил, чтобы в доверие войти, без этого пес и близко бы к себе не допустил. Так и маялся бы в грязи, пока не сгнил заживо. Поначалу все было предельно просто. А потом…
Николай и не заметил, как привязался к собаке. Почувствовал родственную, если хотите, душу. А если хотите, и полюбил. Как любил когда-то жену. А потом сына. И куда все ушло? В какие чувства трансформировалось? Или затаилось до поры до времени, пока не найдется на земле подходящее существо. Чтобы снова запульсировать, запылать, забить фонтаном. Засосать под ложечкой. Запечь под сердцем. Загудеть шмелем в мозгу.
Он не раз ловил себя на мысли, что снова торопится жить. Спешит отработать, заработать, получить, накормить, приласкать, сгонять за бутыльком, «причаститься». И, наконец, улечься под крепко пахнущий псиной теплый бок Шарика. Затаить на несколько секунд дыхание. Почувствовать растекающееся по душе тепло. Улыбнуться в темноту обалдевшей от счастья улыбкой. И дождаться какого-нибудь теплого и приятного сна.
Чтобы утром все начать заново. Обхватить рукой собачий бок, снова почувствовать почти родной запах. Снова бежать, искать, волноваться — как бы на обед хватило. А лучше и на ужин.
Дни летели за днями. Казалось, новому счастью не будет конца. Николай даже пить меньше стал, чтобы лучше чувствовать навалившиеся радости. До вечера — ни глотка. А заветного бутылька теперь хватало на два дня. И здоровью полезнее, и с материальной стороны выгода. О душевных перипетиях он предпочитал не думать: не дай Бог сглазить!
И все-таки не уберег. Проспал счастье. Почти проспал. Как-то поутру в подвал явилась целая делегация. Николай только-только глаза продрал. С подачи Шарика. Тот давно волновался под боком у приятеля. Предчувствовал опасность. Но уверен не был. А потому до последнего сон Николая берег. Опоздал с предупреждением.
Хозяин рванулся к выходу.
— Туточки он, туточки, — гнусавил дворник, — давеча сам видел, как пришел. И собаченцию страшенную с собой приволок. Повадились, нет на них управы!
— Найдем, не волнуйтесь, гражданин! Засадим вашего приживалу на пятнадцать суток на казенные харчи. Еще спасибо скажет! — в голосе за стеной звучали убежденность и оптимизм. — Эй, есть тут кто? Вас приветствует участковый Карапузов.
— Нужны нам ваши приветствия, — прошептал Николай, пятясь в сторону выходящего в соседний двор окна, — как и пятнадцать суток. Это раньше меня подобными привилегиями можно было соблазнить. А теперь баста — отсоблазнялся. Теперь я не один. Ну что, друг, — обратился он к Шарику, — возьмем окошко штурмом?
— Попытаемся, — «ответил» Шарик, примеряясь к узкому проему под потолком — так высоко он еще никогда не прыгал.
— А я тебе помогу. Ну-ка! — хозяин рванул на себя застекленную раму с решеткой.
С превеликим трудом Шарик протиснулся в открывшийся лаз. Николай подталкивал сзади. Торопил, боясь опоздать. Не зря боялся. Участковый Карапузов предотвратил эвакуацию правонарушителя легким захватом за правую брючину.
— Пройдемте, гражданин, — строго прохрипел он, запыхавшись от непривычной потасовки. — И ведите себя потише, а то сопротивление властям в протокол запишу. Так и до уголовного дела дойдет. А оно вам нужно? И чего петушитесь? Пятнадцать суток в тепле и заботе еще никому не помешало. Бесплатный санаторий практически. Мылись-то давно?
— Позавчера. Я, уважаемый, два раза в неделю в баню хожу. Привык, знаете ли. С детства парок люблю.
— И ладненько! — обрадовался адекватности задержанного участковый. — У нас как раз сауна открылась. На месте прежней парилки. Лепота! Даже сотрудники захаживают. Отсидите две недельки в вип-условиях. Другие обзавидуются.
— Послушай, майор, — обратился к милиционеру задержанный, — я, конечно, со всем уважением к вашему заведению. Но нельзя мне туда. Никак нельзя! Обещаю: в подвал этот больше ни ногой. Отпусти, будь другом!
— Еще чего! — возмутился Карапузов. — Нарушать, значит, можно. А отвечать нельзя? Интересный получается рассказ. А с сигналом что делать прикажешь? Сигнал вчера поступил. И оформлен как полагается. Сегодня мне по сигналу рапорт писать. И что я, по-твоему, там напишу? Отпущен по уважительным причинам? — Он приосанился, прокашлялся и продолжил строго: — Пройдемте, гражданин!
Николай поплелся следом, лихорадочно соображая, как выпутаться из затруднительного положения. Раньше подобного рода задержания воспринимались досадными приложениями к его ненадежному статусу. Ежели положено, так и отсидим. Вымоемся, отогреемся. По врачам пройдемся. Да и кратковременное воздержание для здоровья полезно.
Теперь же другое дело — Шарик один останется. Куда ему деваться? Не привык бродяжничать. Разве что на старое место вернется. А там уж и не ждут. Пропадет бедолага! Из-за него и пропадет. Перед глазами серой киношной лентой поплыла картинка: за милицейским УАЗом несется Шарик. Машина набирает ход, пес отстает. Спотыкается. Больно ударяется грудью о бордюр. Вскакивает. Падает снова. Тяжело поднимается…
Сердце Николая вдруг набухло, налилось болью. Отяжелело, медленно опустилось куда-то вниз. Ноги сделались ватными, коленки подгибались. Он будто постарел лет на двадцать. Осунулся. Втянул голову в плечи.
— Эй, что за дела? — забеспокоился Карапузов. — Плохо, что ли?
— Плохо… — прохрипел задержанный, бледнея на глазах. — Нельзя мне ехать, майор.
— Лейтенант я, — не поддался на лесть участковый, — старший. Давай подмогну чуток. Машину сейчас вызову. Или сразу скорую? Чегой-то колбасит тебя, мужик. Сердце?
— Будь оно неладно! Прихватило, сил нет.
— Тогда скорую…
— Ты лучше отпусти меня, капитан. Нельзя мне в участок. Не один я.
— Подельника имеешь?
— Собаку. Пойми, нельзя ей без хозяина оставаться. Погибнет. Будь человеком…
Карапузов вздохнул. Отпускать нарушителя не хотелось. Но и собаку оставлять без хозяина грех. У него самого с детства жили в доме собаки. Таксы, пекинесы, той. А он о крупной породе мечтал. Овчарке или бульдоге. Но в их с мамой распашной двушке особенно не разбежишься. Приходилось довольствоваться мелкими любимцами. И Карапузов со всей возможной нежностью тетешкался с пушистой мелюзгой, мечтая дослужиться до генерала. Чтобы построить особнячок в пригороде и уж тогда…
Старлей вздохнул, отгоняя непрошеную мягкость. Оглянулся — сзади послышался ответный вздох. И обомлел: рядом — даже руку протягивать не надо — сидел абсолютно несчастный красавец овчар. Похоже, чистокровный немец. В собачьих глазах плескался явный избыток влаги.
— Ваш, что ли? — шепнул он в сторону задержанного.
— Мой.
— Вот я и говорю, — послышалось со стороны, — вконец обнаглели бомжи! Уже с животными подвалы занимают. Не ровен час, коров да поросят разводить станут, а нам отвечай.
— А вы, гражданин, идите уже. Вы свое дело сделали. Будете нужны — вызовем.
— Но я…
— Рабочий день в разгаре. Не смею задерживать. Сами разберемся.
Расстроенный невниманием дворник махнул рукой в сторону Шарика и поплелся к соседнему подъезду. Три пары глаз молча проводили его глазами.
— Ну как же вы так, гражданин, — укоризненно покачал головой Карапузов, когда они остались без свидетелей. — Никакой ответственности не имеете. Ладно бы сами страдали, а так неповинное животное на страдания обрекаете! Холодно, голодно. Насекомые опять же. Непорядок. Устроились бы на работу, получили бы общежитие.
— Собак в общагу не пускают.
— Ну… жилье бы сняли. Хотя бы в частном секторе. Нечестно вот так только о себе думать. Эгоистично.
— Есть! — Николай громко хлопнул себя по бедрам. — Есть у меня на примете местечко! Слушай, капитан, отпусти. Слово даю — исправлюсь! А не поверишь — адресок дам. Тут недалеко, на Переселке. Пенсионер одинокий предлагает подселение. Ей-богу, не вру!
Капитана Карапузов оспаривать не стал — не так уж долго ждать четвертой звездочки осталось.
— А как же сигнал?
— Да напишешь что-нибудь. Беседу профилактическую провел? Провел. Рекомендации дал? Дал! Можешь нас сопроводить. И с домовладельцем поговорить. Ну не пропадать же псу!
Карапузов снова взглянул на Шарика. Тот просительно вильнул хвостом.
— Была не была! Пойдемте!
Через минуту тройка уже шагала по Переселке. Издалека доносились бархатные переливы антоновского голоса: «Новая встреча — лучшее средство от одиночества, но и о том, что было, помни, не забывай. Мечта сбывается…»
— Правильная песня, — вздохнул о своем участковый.
Его спутники вздохнули в унисон. Во вздохах прочитывалось согласие.
После перекрестка Антонова заглушили танкисты: «Но разведка доложила точно, и пошел, командою взметен, по родной земле дальневосточной…»
— Ну вот, — огорчился Карапузов, — и кончилась мечта. И кто это у вас такое старье слушает?
«Молодой еще, — оправдывал старшего лейтенанта Николай, с наслаждением улавливая каждое слово знакомой с детства песни, — а так очень даже ничего участковый. С таким жить можно».