Не знаю, как это у него получилось, но гарсоны уже тащили ему прибор и тарелки — я только слегка пожал плечами, нам не в тягость. Тем более собеседником Илья оказался крайне интересным:
— Хотите, познакомлю с Пикассо?
— Я действительно ни черта не понимаю в искусстве, к тому же, мы здесь не как туристы.
— Бизнес?
— Именно, я собираюсь построить пару заводов в Испании. Сейчас набираю сотрудников. У вас нет знакомых оттуда?
— Есть, как не быть, тот же Пикассо. Или Бунюэль и Дали, но, полагаю, это не совсем те люди, которые вам нужны.
— Дали? Сальвадор? Художник?
— Ну вот, а говорите, ни черта не понимаете в искусстве!
Я аж вздрогнул, как только представил, что может понастроить Дали.
Эренбург рассказывал о гнезде сюрреалистов, в котором помимо испанцев и французов водились немцы, итальянцы, сербы и куча других народов. О парижских блошиных рынках, о гуляющих по улицам кошках, о ночующих под мостами клошарах, о вине, которое дешевле воды, о странных законах…
О русских эмигрантах, которых полным-полно в Париже на любой вкус — от упертых монархистов, царских министров и богословов до философов, художников и поэтов. О том, что среди двух тысяч русских, работающих таксистами, можно встретить и князей, но большинство эмигрантов работает на автозаводах и живет в Биянкурске — пригороде Бийон-Бийанкур (я сделал пометочку насчет персонала на будущий автозавод). Что в Париже живут Иван Бунин и Феликс Юсупов, генерал Деникин и атаман Махно (при этом имени встрепенулся Ося). Что эмигранты не только белые, много выехало из Советской России и после Гражданской войны. Что здесь издаются несколько ежедневных газет на русском и множество журналов, в которых продолжаются неоконченные споры (знал бы он, что эти споры будут продолжаться еще лет сто…).
Обед Эренбург честно отработал, а когда прощались, нахлобучил клетчатую кепку и заметил, что хочет написать обо мне статью и, если у меня будет время, он готов подъехать в любой момент.
В гостинице я попросил портье достать мне все книги этого Эренбурга, и персонал потряс меня исполнительностью: с утра мне приволокли целую гору книг, включая пару очерков по архитектуре о замке Эренбург в баварском Кобурге, жизнеописание средневековой графини Эренбурги Мэнской и путеводитель по саксонскому Эренбургу. Среди одноименных изданий нашлось и нужные сочинения, правда, на французском, но после уточнения технического задания мне доставили книги на русском.
Осю и Панчо я засадил за формирование секретариата и за поиск русского технического персонала, желательно из числа тех, кто уехал уже из СССР. Сам же за день проглотил «Хулио Хуренито» и бегло просмотрел «Двенадцать трубок» Эренбурга[7]. Вот тогда в голове у меня забрезжило — вроде был знаменитый советский журналист с такой фамилией!
Вторую нашу встречу я начал с того, что предложил ему работу:
— Вы не хотите стать пиар-менеджером?
— Кем?
— Управляющим связями с общественностью.
— Это что-то американское? — пыхнул трубочным дымом Илья.
— Да, вроде непрямой рекламы. Создание положительного образа предприятия в глазах общества и государства. В том числе и статьями в газетах и журналах.
— Но вы же собираетесь строить в Испании? А я не знаю испанского…
— Выучим вместе, — отмел я возражение.
Через три дня Ося выложил мне на стол список инженеров и техников, которых заинтересовали наши объявления о найме. Небольшой, всего человек на восемьдесят-девяносто. К списку прилагались резюме с описанием опыта и регалий.
— Панчо, нужно проверить, насколько это все соответствует действительности, — передал я пачку Вилье.
— У меня здесь нет людей,
— Найди! Вызови из Америки! Затребуй у Лаврова, он тут многих знает! Короче, через три дня мы едем дальше, оставьте здесь временных заместителей, дайте им подробные инструкции и чтоб ни шагу в сторону!
Ребята понимающе угукнули — они хорошо помнили, как наши излишне самостоятельные сотрудники поломали игру Рокфеллеру и как нам пришлось из той ситуации выкручиваться.
Ося ворчал, что опять вместо отдыха заваливают работой, но тянул. А насчет отдыха он безбожно врал — утром я наткнулся на тех самых блондинку и шатенку, попутчиц-филологинь, когда они выходили из номера мистера Шварца. Коридорный старательно делал вид, что ничего не замечает, а Ося — что он спит и видит девятый сон.
Пришлось сдернуть с него одеяло:
— Тебе не многовато будет?
— Ой, не делай мне мозги! — потянул он одеяло обратно. — Ни одна женщина не может доставить такого удовольствия, как две!
— Ося, ты допрыгаешься до истощения! Что мне потом, содержать тебя в санатории?
— Прекрасная идея… Ай, нет, не надо водой!
Я поставил графин на место и добавил:
— Буду вычитать за каждый день, когда ты не сможешь работать.
— Буржуй-кровопийца, паразит на теле рабочего класса… — пробурчал Ося, запахивая халат.
— Еще скажи, что контра недорезанная!
— И скажу! И молчать не буду!
От запущенного в него яблока из корзины с фруктами Оська увернулся и скрылся за дверью ванной.
Несколько дней ушло на составление планов, обширную переписку и беседы с претендентами. Из числа нанятых я наметил пару человек для «мобильного секретариата» — у них были полноценные паспорта и, следовательно, возможность ездить со мной по миру.
Лавров отчитался по Беллу — инженеров с такой фамилией он нашел даже трех, но не может определить, кто из них меня интересует. Пришлось запросить расширенные данные — образование, кто чем занимался, на кого работали, чем интересуются и так далее.
Через неделю пребывания во Франции, когда мы вчерне закончили наши дела, я снова вытащил ребят на прогулку по городу — неизвестно, когда мы здесь окажемся еще и будет ли у нас время просто побродить и поглазеть.
Мы еще разок сходили в Лувр, прошлись вдоль холодной Сены, по бульвару Сен-Жермен, по Сен-Мишель и Сен-Жак, изредка заходя в бистро, чтобы согреться рюмочкой коньяка. А потом шатались по улочкам Рив Гош, Левого берега, богемного и не такого чопорного, как правый…
Навстречу от т-образного перекрестка не торопясь шел солидный буржуа в шляпе с муаровой лентой, в зимнем пальто колоколом. Он мимолетно повернул к нам лицо с широким носом, бородкой при залихватских усах вразлет и проследовал мимо с идеально прямой спиной, будто проглотил лом.
Откуда взялся тот автомобиль, мы не заметили, но сзади скрипнули тормоза, затопали башмаки, и после короткой фразы раздалось громкое:
— Это произвол! Я буду протестовать!
Мы обернулись — трое полицейских запихивали усатого буржуа в машину, а он отбивался и пытался вырваться. Кое-как его затолкали внутрь, но возня продолжалась в салоне, даже когда машина рванула с места и завернула за угол. Следом за ней с визгом шин понеслась вторая, от которой мы едва успели отпрыгнуть к стене дома.
Секунда — и перекресток снова опустел, только в окнах дома с эркерами дрогнули и закрылись занавески. Милый и развеселый Париж неожиданно повернулся не самой приглядной стороной.
— Что-то мне не нравится здешний режим, — процедил Ося.
— Надо отсюда валить, — добавил Панчо.
Что мы и сделали буквально на следующий день — наконец-то ответил Триандафиллов из Берлина, следом с интервалом в полчаса доставили подтверждение от Марка Спектора.
— Что-то он крутит, — скривился Ося, прочитав сообщение от брата. — Таки лучше я его не знаю, а то нарвем пачку неприятностей.
Персонал «Лютеции» на прощании снова исполнил торжественное построение, агентство Кука обеспечило трансфер на Северный вокзал, и мы отправились в Москву через Германию и Польшу. А вот вечерние газеты, доставленные прямо к поезду, ввергли в состояние шока: «В Париже агентами ГПУ похищен русский генерал Кутепов». И все бы ничего, только на фотографиях — тот самый перекресток, тот самый дом с эркерами и тот самый усач.
Н-да, не церемонилась Советская власть со своими противниками, правильно я решил в СССР заводы не строить. К этому еще Оськину боязнь… что-то засосало у меня под ложечкой.
— Дали по башке и отыграли свое, гори оно огнем, — резюмировал Ося. — Я, пожалуй, вернусь в Париж. Там секретариат безпризорный, мало ли…
— И филология, — буркнул Панчо.
— Лучше да, чем мне предъявят в России.
Но так-то Ося прав — заметут, и концов не сыщешь.
— Хорошо, остаешься за старшего, но смотри мне!
Нам же оставалось надеяться на товарища Триандафиллова, которые присоединился к нам в Берлине, где проходил курс в академии рейхсвера.
Чтобы не оглядываться на попутчиков, я заказывал еду прямо в купе, и мы говорили без помех. Триандафиллов рассказывал о полевых поездках, об учебе в академии:
— Представляете, немецкие офицеры прямо говорили нам: «Ошибка немецкой политики перед мировой войной — разрыв с Россией. Если бы мы воевали в союзе, мы бы покорили мир».
— Ну да, в качестве мальчика на побегушках у немцев, — хмыкнул я.
— Все равно, посещение маневров и слушание лекций очень полезно, мы впитываем наследие лучшей армии Мировой войны!
В этих разговорах я понемногу успокоился — только для того, чтобы снова начать нервничать по мере приближения к советской границе.
Польские пограничники в фуражках с серебристой окантовкой козырьков покинули вагон в Стольпце, а сразу за полосатыми столбами поезд притормозил и на площадки подсели советские наряды.
— Владимир Кириакович, у меня есть непрошенный совет, — решился я.
— Слушаю, Джонни, вы всегда умеете заинтриговать.
— Напишите рапорт в ОГПУ о наших разговорах.
— Зачем? — удивился комкор.
— Мне кажется, что вскоре в РККА начнутся гонения на бывших офицеров и обвинения в шпионаже.
— Вы уже знаете об аресте Снесарева?
— Нет, кто это? — теперь удивился я.
— Бывший начальник Военной академии.
— Не знал. Но вы напишите рапорт.