Саму машину она увидела не сразу — они ее загораживали. И если бы не милиция, может, она и не посмотрела бы на нее вообще. Она у нее стояла во дворе, ее не видно было из ее окон, но она за нее совсем не беспокоилась — все-таки совсем не новая, а к тому же центр, отсюда не угоняют, и вдобавок машин во дворе куча, и кажется, никаких проблем ни у кого не было.
По крайней мере заигрывавший с ней пару недель назад молодой парень — она у него прикурить попросила, после дождя никак завестись не могла, отсырело, видно, что-то где-то — сказал, что тут машину держать безопасно. Вот на прежней квартире, на «Смоленской», она «восьмерку» тоже ставила во дворе, так у нее как-то ночью кто-то боковое зеркало оторвал, идиот какой-то. А тут за почти месяц никаких проблем — и никаких оснований для беспокойства. И если бы не милиция…
То, что она увидела, подойдя поближе, потрясло — обугленный остов, кусок сгоревшего железа без зеркал и колес. Ей не жалко было машину — в конце концов, она действительно была старая и совсем ей ненужная, она на ней и ездила-то раз в неделю максимум и ничего в нее не вкладывала, не украшала любовно, как некоторые. Может, потому, что у нее не было никогда ощущения, что эта машина — ее второй дом. Даже первый — Г ли учесть, что квартиры она снимала.
Будь у нее иномарка, пусть и подержанная, но уютная и комфортабельная, — может быть. Но эту старушку с дребезжащей панелью, отваливавшимися пластмассовыми ручками, обшарпанными сиденьями она воспринимала как арендуемое временно жилье. Как квартиру, в которой жила сейчас — и в которой ничего не собиралась менять, зная, что она тут лишь на время, скорее всего на очень короткое время.
— А вот и хозяйка объявилась! — прямо-таки обрадовался ей один из милиционеров, молодой, худой и высокий, с какими-то нашивками на погонах. — Хороша хозяйка, а, Володь? А у нас для нее такие новости…
Они оба смотрели на нее — и на тело, упругое, сластолюбивое, привлекательное в любое время года и в любой ситуации, и на лицо, на котором царили искренние недоумение и растерянность.
— А чего новости, — вставил второй, чуть пониже ростом и поприятнее внешне. — Одна плохая — что машины больше нет, а одна хорошая — что другие не пострадали. А то ведь предъявлять бы вам начали, компенсации требовать. У нас месяц назад по соседству с вами под «девятку» чего-то пихнули, рвануло так, что мало не покажется, — хозяину повезло, что без него рвануло. А рядом джип новенький стоял, «ниссан-террано» — покорежило дай боже. Так хозяин джипа этого из «девятки» так напряг — караул. Оба бандюки, чуть до пальбы не дошло…
— Если вам хоть кто слово вякнет, вы нам жалуйтесь, — вмешался высокий, все еще изучающий ее внимательно. — Это вам кто сюрприз-то такой устроил — бывший муж? Или отказали кому в любви и ласке? Мы его, конечно, ловить будем — но я так скажу, на вас-то глядя, что смягчающих обстоятельств у него куча. На суде-то и оправдать могут…
Он улыбнулся ей широко, и она неуверенно улыбнулась в ответ — она не совсем поняла, о чем он, она невнимательно слушала, разглядывая машину, с ужасом вспоминая, что в бардачке был платок, который она когда-то жутко любила. Леопардовый такой, желтый в коричневых пятнах, дизайнерский, купленный на распродаже под Новый год и носимый ею всю зиму вместо шарфа — и забытый потом, и теперь сгоревший.
— Да пойди найди! — оборвал второй, с упреком глядя на высокого. — Никто ж не видел даже, как машина горела, — значит, часа в три-четыре ночи все и случилось, когда все спят глухо. Подошел, стекло разбил, кинул чего-то внутрь — и привет. Ни свидетелей, ни отпечатков — кого искать-то?
— Так кого подозреваете? — продолжал заигрывать высокий, словно не слыша своего напарника. — Или сразу пол-Москвы арестовывать придется?
Вот тогда она им и рассказала все — насчет той истории. Так неуверенно рассказала — сразу заявив, что не думает, что это имеет какое-то отношение к тому, что случилось с ее машиной. Но эти, выслушав, тут же позвонили Мыльникову — от нее и позвонили, все равно его номер у нее дома был. И не торопились уходить — так что пришлось им сделать кофе и вяло улыбаться в ответ на заигрывания высокого, вызвавшегося стать ее личным телохранителем.
— Боюсь, что ваша охрана дорого мне обойдется, — заметила наконец, оторвавшись от мыслей о случившемся. — Моему телу в смысле…
Второй загоготал, а высокий поперхнулся — он не ожидал от нее, кажется, таких двусмысленных слов. И начал объяснять что-то сбивчиво — оправдываясь, как ребенок, и одновременно пошла под непрекращающийся гогот напарника, — и тут появился Мыльников.
Он показался ей взволнованным, когда она открыла ему дверь, он, кажется, хотел сказать что-то — но тут услышал доносившийся из комнаты гогот и сразу стал суров и деловит. Он, видимо, был главнее этих — потому что они поскучнели сразу при его появлении. Особенно когда он спросил сухо насчет повода для веселья. При своем начальнике и с ней наедине он был совсем другой, а тут жутко важный стал и строгий — и смотрел на этих очень неприветливо, словно ревновал ее к ним. И буквально тут же увел их к «восьмерке» — и вернулся только минут через сорок, а может, и через час, потому что она успела старый маникюр стереть и сделать новый, и любовалась ярко-черным лаком, так сочетавшимся с золотом колец на пальцах, когда он позвонил в дверь.
И вот уже полчаса он сидел у нее. Он очень неловко себя здесь чувствовал — особенно когда она сказала ему, что сама смущена. Потому что он может по этой квартире сделать вывод, что она жуткая лентяйка и неряха, а на самом деле это не ее квартира, она в ней недавно и вряд ли надолго, особенно в свете случившегося. Но с другой стороны, одинокая молодая девушка и не должна быть ужасно аккуратной — для чистоты и порядка существуют жены, а у таких, как она, должна быть совсем другая атмосфера. Чтобы мужчина сразу почувствовал, что находится не дома.
— Не обращайте на меня внимания, Андрей. — Она усмехнулась невесело, резко меняя тон. — Просто я так рада вас видеть — вот и… То, что было, — это так ужасно, я так растерялась, я так вас ждала…
Он приободрился — расправив плечи, сразу став значительнее.
— Да я сразу — только позвонили, и сразу. Просто машины не было — своим ходом пришлось. — Он немного погрустнел, словно сам факт того, что он добирался своим ходом, немного принижал его достоинство и он уже пожалел, что сказал об этом. — Вы сами как? Испугались?
— О, конечно, мне было страшно. — Она смотрела ему в глаза. — Но теперь, когда вы здесь, — уже нет…
Он сидел на диване, а она напротив, на полу, на специально купленной для этой квартиры маленькой подушке — ей вообще нравилось сидеть на полу, и в любом случае это было лучше, чем восседать на чужом, некрасивом, продавленном диване или на жестком кресле, куске дерева, обитом тонким слоем дерматина. И она сидела и смотрела на него — пытаясь передать взглядом, что своим кокетством лишь прикрывает растерянность и испуг. Что она одна на белом свете и ей нужны его помощь и защита. Но он молчал, он все еще был скованный какой-то — и тогда она сделала ему кофе и дала прослушать запись два раза подряд. И теперь снова вернулась на место, устраиваясь поудобнее и закуривая.
— Еще кофе?
— Откуда же он телефон, интересно, взял? — пробормотал Мыльников, не услышав ее. — Ну не мог он его нигде взять — разве что от телевизионщиков или газетчиков. Или… вы домой не звонили, родителям в смысле? Никто там справок не наводил? Они же хитрые — могли и милицией представиться. Хотя я так думаю — журналисты это. Как думаете — могли они?
— Наверное… — протянула неопределенно. — Вы же сами говорили — если их напугают, то они дадут. Только… Только адрес никто не знал. Фамилию я называла, точно — но не адрес. Адрес я только вам сказала…
Мыльников закивал, все еще бормоча что-то себе под нос, кажется, не придав значения последним ее словам.
— Андрей! — Он даже дернулся, впиваясь расширившимися глазами в ее осененное мыслью лицо. — Знаете что, Андрей… Только между нами, ладно? Я все поняла, поняла, кто это…
Он весь напрягся, это чувствовалось, — и наклонился к ней, непроизвольно создавая заговорщическую атмосферу.
— Я только сейчас поняла — когда вспомнила, что адрес только вам давала. — Она говорила громким шепотом. — Адрес только вам, и на машине я в воскресенье к вам приезжала, под окнами ставила — журналисты ведь не знают ничего, ни адреса, ни номера машины. И я поняла… Я поняла, что это начальник ваш — вот кто. Я ведь сразу на него подумала — только этим не сказала, решила, что глупость. А вот теперь… Это точно он, я знаю. Помните, какие ужасные вещи он мне говорил — что посадит, сделает плохо, бандитов натравит и все в таком духе. Так что это он мою машину заминировал — чтобы я погибла, и…
Шепот, такой яростный вначале, постепенно затихал и вот наконец вообще исчез, так драматично, как в хорошей, профессионально играемой трагедии. И Мыльников, видимо, проникся, подыграв ей на высшем уровне — глядя на нее шокированно и онемело, оглянувшись на дверь, вернувшись к ней потрясенным взглядом.
— Да что вы, Марина?! — Голос его дрожал. — Да этого быть не может! Да он… Да никогда! Мы же милиция. Да и вообще…
— Нет, нет, не обманывайте меня, Андрей, — я прекрасно помню, как он мне угрожал. Я понимаю, что в такой ситуации вы мне не поможете, — и все, что мне остается…
— Да что вы, Марина, — ну клянусь, что не мог он такого! — Мыльников увещевал, упрашивал, уговаривал — но ей показалось, что он не до конца был убежден в своих словах, что он недаром покосился на дверь. — Ну понервничал он — так это понятно. Ну наговорил немного лишнего, так то на эмоциях. А это… это…
Он вдруг вскочил, подскакивая к автоответчику, разглядывая его какое-то время, нажимая наконец на воспроизведение.
«…Люди злые сейчас — а „мерседесы“ и „восьмерки“, они одинаково взрываются-то…….
— Ну вот видите? Видите? — Вид у него был такой, словно он испытал жуткое облегчение. — Он же вам открыто говорит — про «восьмерку» вашу!