Юный Иосиф серьезно увлекся боксом, но получив несколько травм, решил завязать с этим видом спорта
Спортивные навыки и великолепные вокальные данные сразу же выделили молодого солдата среди других. Говорят, во время службы парень был батарейным запевалой. Не удивительно, что на молодое дарование обратил внимание руководитель и главный дирижер ансамбля песни и пляски Закавказского Военного округа Петр Мордасов, получивший впоследствии звание народного артиста. Его желание пристроить солдата в свой хор натолкнулось на противодействие непосредственных воинских начальников Кобзона, не желавших отпускать его из части.
– Я мучительно долго ждал. Мне устраивали всякие пакости. То во время караульной службы подсовывали неприятности, то провоцировал старшина, да так, что мне пришлось его бить. За что отправили на гауптвахту. А когда из центра стали выяснять: почему же я до сих пор не отбыл в Тбилиси – сказали, что за недостойное поведение Кобзон серьезно наказан. В конце концов, все эти палки в моих колесах были сломаны, и я впервые запел в профессиональном ансамбле. Тут-то мне и дали понять, чем должен я заниматься в жизни, и как можно совершенствоваться в этом деле.
Горный техникум Днепропетровска. Фото 1955 года
Так к счастью для себя и для всей будущей многомиллионной армии поклонников Иосиф Кобзон получил трамплин, давший реальную возможность раскрыться его главному таланту и определивший всю его дальнейшую судьбу. С 1957 года воинская служба будущего известного певца продолжалась в составе ансамбля песни и пляски Закавказского Военного округа.
Поклонники наверняка помнят, что в репертуаре великого исполнителя есть песня, посвященная простому рядовому на стихи Дм. Дарина; исполняя ее, наш герой, возможно, погружается в свои солдатские будни… как знать?
Страну свою Россию
С изломанной судьбой
Всегда спасал мессия,
Спасал солдат простой.
На Волге и в Берлине,
Под Курской дугой
Сберег свои святыни
Российский рядовой.
Спокон веков нет звания главнее
И нету долга более святого,
Чем послужить солдату матушке-Расее
В высоком самом звании – рядового!
В свой 70-летний юбилей на вопрос журналистки НТВ Лилии Гильдеевой: «Иосиф Давыдович, вы помните, что и когда вы впервые запели?» – мэтр ответил[31]:
– Служба в армии и армейская самодеятельность – отсюда я веду свое творческое летоисчисление. Мои родственники, братья говорили, что я с ума сошел. Мама была единственной, кто меня поддержал. Она сказала: «Сынок, езжай». И я приехал в Москву. Подрабатывал на Рижском вокзале на разгрузке, погрузке. А потом стал работать в цирке, на радио, в «Москонцерте» и так далее. И все закрутилось.
Армейское фото Иосифа Кобзона
Не раз еще в своей жизни Иосиф Давыдович с благодарностью вспомнит нелегкую армейскую службу. Певец признавался:
– С июня 1956-го была армия. Она еще быстрее помогла росту моей самостоятельности. Скажем, старшина. Вот кто повлиял на мой воспитательный процесс. Я (после техникума) был уважаемой среди пацанов личностью. Еще бы: чемпион по боксу, отличник, знал уже горячие аплодисменты за исполнение песен… И ростом, и телосложением вышел так, что на меня поглядывали многие девушки… И вдруг – старшина, земляк из Донбасса. Фамилия его была Лысько. Небольшого такого росточка – метр пятьдесят с чем-то. И вот он над нами: «А-а-а… Обра-зо-ван-ные прый-ихалы. (А мы все после техникума.) Ну, шо? Побачим, чим можно способствовать вашему образованию». И начал нас ломать. Я переживал… жутко! Однако потом был ему благодарен, потому что научил он меня внутренней дисциплине, коллективизму, выдержке, терпению. Армия, конечно, великое дело. И хотя старшина был для меня самым тяжелым человеком, со временем я понял, что значил он как наставник…
– Армейские привычки пригодились мне на всю жизнь. Они помогают мне по утрам вставать, организованно собираться и постоянно заниматься делом. Благодаря ним я успеваю восстанавливать силы за 5—7 часов и работать по 16 часов в сутки.
Весной 1958-го, после демобилизации из армии наш герой вернулся сначала в Днепропетровск, к семье. Здесь он принимал самое важное решение в своей жизни – отправиться покорять столицу, чтобы получить музыкальное образование и пробиться на эстраду. Песня уже давно стала основой его жизни… А дома все рассчитывали, что он поедет работать по специальности, на буровую – хоть на Донбасс, хоть в Зауралье, хоть в Сибирь… И желание Иосифа ехать учиться в Москву вызвало негативную реакцию родных; «…вызвало совершенно жуткий гнев среди братьев. Дескать, только-только стали вставать на ноги, а ты вместо того, чтобы помочь семье, учиться вздумал. Тоже артист нашелся… Только отец промолчал. Потом сказал: “Сынок, ты уже взрослый и поступай, как считаешь нужным!” А мама заплакала: “Сынуля, надо же…”».
Мать, которая сама любила петь и не упускала случая купить пластинку с новыми песнями, прекрасно понимала сына. К тому же еще недавно он покорял зрителей, выступая вместе с ансамблем. Материнское сердце знало, на что способны ее дети…
«– Иосиф Давыдович, а когда у вас проснулась любовь к пению?
– Я пел всегда, сколько себя помню. В школе записался в художественную самодеятельность. Тогда ведь никаких развлечений не было: ни дискотек, ни магнитофонов, ни телевизоров. Мама очень любила петь романсы и украинские песни. У нас стоял патефон и было множество пластинок. Мама пела, а я ей любил подпевать. Мы садились вечерами, зажигали керосиновую лампу и пели “Дывлюсь я на нэбо…” Волшебное было время. Керосин стоил дорого, его берегли и лампу зажигали, только когда на улице совсем темнело. Нас загоняли домой, и я с нетерпением ждал момента, когда мы с мамой начнем петь…
– Вы учили в школе украинский язык?
– Конечно! Я по сей день в совершенстве владею украинским языком. Украина – моя родина. Я – ассимилированный еврей. Больше украинец, чем еврей, во всех отношениях. Особенно в отношении еды»[32].
Вот так с шутками да прибаутками Иосиф Давыдович отвечал на пристрастные вопросы сотрудницы популярного издания «Караван историй».
«Мама моя – юрист. И хотя она и пела, пела, как тогда пели почти все. Других развлечений почти не было. Долгими вечерами при керосинке ничего не оставалось, как только пить и петь. Но у нас почти не пили. Зато много пели. И все-таки искать какие-то “гены пения” именно в этом нельзя. Потому что тогда такие гены обнаружатся почти у всех людей того времени. А других генов я что-то не нахожу. Правда, по моим стопам пошла и моя сестра. Закончив тот же Гнесинский институт, стала дирижером. Единственное, что я ощущал, так это то, что пение всегда было моей естественной потребностью. Откуда во мне это взялось? Ума не приложу…»
О своей любви к песне он рассказывал и в книге «Как перед Богом». И благодаря его многочисленным интервью, его выступлениям разных лет в прессе мы можем, собирая мозаику мыслей и слов, составить портрет нашего соотечественника, выдающегося деятеля искусств Иосифа Давыдовича Кобзона.
Глава 8«Купол цирка – наше небо, круг арены – шар земной!», или Как студент Кобзон стал артистом цирка
Для поездки в Москву нужны были деньги. И тогда Иосиф, только-только вернувшийся из армии крепким, возмужавшим парнем (уезжал – было в нем 70 кг весу, а приехал – 90 кг), пошел работать лаборантом в Химико-технологический институт. Заработанных финансов хватило и на новую одежду, и на поездку в первопрестольную. И потом, когда наш герой станет студентом, он не будет гнушаться ночных подработок на разгрузке вагонов и прочих разовых задач, приносящих дополнительный доход.
В своей книге Иосиф Давыдович (надо сказать, написанной с помощью журналиста Добрюхи) подробно описывает московский студенческий быт – непритязательный и веселый, полный задора, искренности и надежд.
«И вот я приехал в Москву… поступать сразу в три места: в Гнесинский институт, в Консерваторское училище, в Мерзляковку и в ГИТИС. Все знали, что мы настолько бедны, что заплатить за поступление в Москве у нас даже мысли не было и… возможности, если бы даже мысль была. Поэтому, когда приехал из Москвы и вдогонку мне в Днепропетровск пришло сообщение, что я принят в Государственный музыкальный институт имени Гнесиных, от полной неожиданности радости мамы и огорчению братьев не было предела. Но так уж случилось.
И вот началась моя жизнь в Москве. В общежитии на Трифоновке в одной комнате нас было 9 человек. В те времена учеба в Москве начиналась с уборки картофеля на полях подмосковных совхозов. Меня назначили бригадиром. В бригаде у меня работали “неслабые” ребята вроде Давида Тухманова и Карины Лисициан[33]. Обычно мне удавалось заработать два мешка картошки. Я привозил их на Трифоновку, 59 в двухэтажную такую развалюху, которая называлась общежитием, складывал под кровать, и мы с моим соседом и земляком Толей Сумским были с едой в полном порядке. А мама моя присылала в фанерном ящичке сало. И вот утром, – а у нас потрясающий режим был, – выходишь на общую кухню, ставишь свою сковородку, нарезаешь сало… Как только сальцо расплавилось – сверху картошечку. И жаришь. Хлеб, естественно, черный, из гастронома у Рижского вокзала. И вот каждое утро картошечку с салом (а я ее до сих пор такую только и люблю) ели и запивали холодной водой. Тогда еще можно было пить из- под крана. Заправимся как следует – и двумя трамваями и троллейбусом на целый день на учебу. Желательно, конечно, было проскочить весь этот путь “зайцем”. Стипендия-то была 180 рублей в старых деньгах или с 61-го – 18».
На сэкономленные или заработанные в ночные смены на Рижском вокзале деньги ребята-студенты устраивали по выходным «праздничные» обеды и посиделки с барышнями.