Иррационариум. Толкование нереальности — страница 23 из 30

Старая школа, вздохнула я, выговорить слова «беременность» и «проституция» человек давней закалки не может…

– Но к нему туда и одна женщина ходила, – вдруг сообщила Марина Александровна. – Женщина примерно его возраста, может, чуть старше. Я ее сама видела. И соседки видели. Как-то с тортиком шла.

– Может, он был бисексуалом? – с идиотской надеждой спросила я.

– Кто? Ах, это… Кто его разберет. Женщина хорошо одетая, с прической, а не то что, как теперь, чуть не налысо стригутся. Погоди-ка…

Марина Александровна была бабушкой современной и вполне уверенно управлялась со смартфоном.

– Люся? Ну да, я это. Люсенька, помнишь ту женщину, которая ходила к нашему голубчику? Помнишь, ты говорила?.. Да, да… Да? Так ты спроси у Сашеньки. Пусть даст ее телефон.

Оказалось, дочь соседки Люсеньки – известная в районе массажистка, ведет прием на дому, и к ней пару лет назад ходила на массаж эта загадочная подруга Станислава.

– Марина Александровна, не знаю, как вас благодарить! – воскликнула я.

– Рада, что смогла сделать доброе дело, – ответила старушка. – Я ведь теперь стараюсь каждый день – хоть одно доброе дельце… глядишь, и зачтется… Да не смотри ты так. Я же понимаю – дорожка моя кончается. А ты рожай, пока не поздно. Я двоих родила, надо было хоть третьего, вот сижу сейчас и жалею – была бы девочка…

Она улыбнулась обреченно, и я поняла – она меня благословила.

Но как, как?..

Я дала себе слово, что хотя бы еще раз приду к ней. Пусть скажет про девочку…

Вернувшись в салон, я позвонила Маше.

– Ну так все очень просто! – сказала моя замечательная Машка. – Я пришлю ее к тебе в салон! Ты там обслужи по высшему классу, ладно? А она еще подружек подгонит!

– Ты тоже приходи!

– И в самом деле… Что это я Бог весть куда езжу? У тебя там есть мастер по нейл-дизайну?

– Два! Ты только придумай, чего хочешь! Они тебе «Джоконду» на когтях изобразят!

Видно, где-то наверху решили, что только правдой можно исцелить нашу дурынду, и послали мне целых две возможности не просто узнать эту правду, а раскрасить ее во все цвета радуги. На радостях я даже позвонила Ольге Константиновне. И узнала печальную новость: Диана впала в черную депрессуху. Лежит, молчит, смотрит в потолок, отказывается от еды, с ней говоришь – она словно бы не слышит.

Я не могла поверить. Диана, огромный бестолковый младенец, и вдруг – депрессия? Ничего себе страсти в девичьей голове!

Похоже, правы были девочки, определившие ее истинный возраст в двенадцать-тринадцать лет. Треклятый полковник словно сунул ее тринадцатилетнюю в банку со спиртом! А я сама в эти годы помышляла спрятаться на том свете от гадкой физички – надоело с рыданиями объяснять родителям, что старая садистка просто меня невзлюбила.

Можно ли исцелить ребенка правдой? Да, наверно, и взрослого мужчину – вряд ли. Но я же была обязана сказать ей правду – а дальше пусть делает, что хочет. Да, ей будет стыдно, что так глупо вляпалась. Переживет!

Если только не оглохнет и не услышит правды. Говорят, такое бывает. Может, ей теперь до скончания дней нужен только идеальный образ Станислава? Как мне был нужен идеальный образ артиста Вигго Мортенсена, пока не появился Сашка.

И вообще – зачем человеку правда?

Мы с Валерой внушаем Лешке, что врать нехорошо. Но на самом деле мы хотим внушить: нехорошо врать родителям. А во всех иных случаях – другие правила игры.

Бедную Диану приучили говорить правду. А сомневаться в людях не научили. И вот результат…

Но ей – сколько? Тридцать два или даже тридцать четыре? Дитятко, блин!

Значит – правда. Назло покойному полковнику! Сказала бы: чтоб он сдох! Так ведь уже сдох же, дальше котла с кипящей смолой его не отправят, или что там в аду у Данте Алигьери? В школе мы читали куски из «Божественной комедии», но всю целиком – это же спятить можно.

Правда, правда, правда!

* * *

Аринка заявилась к нам перед самым закрытием.

Девочки чуть ли не хором запели:

– О-о-о…

Видно было, что над ее гардеробом поработал умный стилист. Все на грани кича, но не кич, а стиль! И все – дорогое. То есть, перед нами не девчонка, которая околачивается в ночных клубах, ловя богатого мужчину, а молодая женщина, уже решившая эту проблему. Или же – не дающая проблеме власти над собой.

Рисунок для нейл-дизайна она выбрала геометрический, лаконичный и очень агрессивный.

Потом я увела ее к себе в кабинет. Предложила чай – дорогой пу-эр, предложила пироженки, каждая – с пятирублевую монету.

– Стасик, значит… – сказала Аринка. – Дерьмом он был, этот Стасик. Гонялся за пацанвой и тратил дикие деньги.

– А как он зарабатывал эти деньги?

– А тут темное дело. Ты помнишь, был такой художник, Финкельмон? Про него все журналы писали. Такой седой, горбатый? Ну вот, Стасик при нем отирался. Тот и девочек любил, и мальчиков. Родня на него рукой махнула. Когда помер – непонятно, только говорили – он в запертой квартире чуть ли не две недели мертвый пролежал. Ну, когда дверь взломали, тогда и родня появилась, передралась над гробом. Он же за границу картины продавал, баблосы у него водились, еще какие!

– Погоди, он же давно помер… лет пять, как? Или семь?

– Ну, вроде того. И вот, когда похоронили, стали делить имущество. А он еще ювелиркой баловался, кулоны там из серебра с яшмой, девчонкам дарил. И у него были коллекции – камней, старого серебра, еще монет. Все пропало. Вот так-то, подружка. Доказать – невозможно. А съездить быстренько в Москву, передать покупателю – очень возможно. Я же тебе говорю – это был человек-дерьмо. Все знают, доказать – никак…

«Все» – очевидно, означало не очень широкий круг нашей местной богемы и девчонок, которые с ней тусовались.

– А что говорила его мамочка?

– Мамочка? Да если бы он при ней мальчишку трахнул, она бы глазам не поверила. «Славичек» да «Славичек»! Доброе дело сделал тот, кто его утопил.

– Та. Женщина.

Аришка посмотрела на меня искоса, но возражать не стала.

Я смотрела на нее и думала: наверняка подруга богатого дяденьки, пока тусуется по клубам, но скоро окажется, что у нее есть хорошая квартирка и работа – в каком-то банке, менеджером по связям с общественностью. Ибо она совсем не дура. И я даже могу ей позавидовать – она знает, где взять настоящие деньги, а я вот не знаю.

– Мне нужно объяснить одной дурынде, что такое Стасик Вишневецкий, – сказала я. – Настоящей дурынде. Она в него влюбилась.

– Бывает.

– Их его мамочка свела. Он собирался на ней жениться.

– Ни фига себе. Тогда она действительно дура. Он же такой пидор, что клейма ставить негде.

– Она отродясь живого пидора не видела. А он ее по ресторанам водил и кормил, как на убой. Вот она и решила, что это любовь.

– Любовь! Он как-то при мне жалился – хочет найти постоянного парня, хочет жить с постоянным парнем. Ну, сошелся с Алексом Диневичем, чем не постоянный парень? Жили даже вместе – так он через месяц принялся Алексу изменять направо и налево. Вот Алекса жалко… Алекс хоть добрый… и привязался к этой скотине всерьез…

Я вспомнила парня, который рыдал на лестнице. Видимо, картинка сложилась – парень забирал из секретной квартиры свое имущество.

– Ты поможешь рассказать моей дурынде, что такое Вишневецкий? – спросила я. – А то она всю жизнь будет на него молиться. Она из-за него собралась в окно выкидываться. Сейчас ее держат на транквилизаторах. Но ведь скоро подлечат и выкинут из больнички, что тогда?

– Я-то помогу. А подействует? Ты вот что – ты попробуй найди Урнову, Свету Урнову.

– Это кто?

– Подруга Вишневецкого. Он ее даже на работу взял. По-моему, лесби или просто баловалась лесботой. Это бывает. Девочкам кажется, будто с подружкой – не считается…

– На какую работу?

– А черт его знает, на какую. Он тут был дилером-шмилером не пойми чего. Сама фирма – в Москве, а он – тут. То ли они друзья детства, то ли – вроде того, не знаю. Вряд ли она всю правду о Стасике так прямо и выложит. Но подтвердить, что покойник маялся голубизной, может. А вообще – твою подругу Бог уберег. Стасик мог ей еще хуже жизнь попортить.

– Это точно.

Аринка нравилась мне все больше.

Салон – это, конечно, приятный мирок, но с реальной действительностью имеет мало общего. Моя жизнь между домом и салоном была, в сущности, очень проста, ведь никакого хобби я не имела, разве что Валере шарф связать, к высокому искусству не тянулась, меня вполне устраивали романтические комедии голливудского разлива да иногда, по случаю трехдневной простуды, парочка сезонов сериала. А вот Аринка жила занятной жизнью. Мне некуда было особо наряжаться, а она имела места, где можно блистать.

Нет, я не позавидовала, я вообще не завистлива. Просто захотелось хоть немножко пожить так, как она.

Потом я позвонила в больничку и услышала, что с дедом все по-прежнему. Я даже не знала, радоваться этому или печалиться. Вроде бы деда вытащили с того света, но на этом свете он еще не закрепился. И восемьдесят два года…

И шагов смерти не слышно…

Когда я ехала домой, ко мне наконец пробилась Ольга Константиновна. Она сидела в больничном коридоре – неведомо зачем. Я посоветовала ей ехать домой.

– Но у меня же больше никого нет, – ответила она.

Я в очередной раз прокляла покойного полковника. Если бы у Ольги Константиновны были настоящие подруги, они бы за шиворот увели ее из коридора. А так – она сидела и сидела, и оставалось только надеяться на дежурного врача, который выставит ее оттуда. И то еще неизвестно – поедет она домой, или усядется на лавочке у трамвайной остановки.

– Домой езжайте! – рявкнула я. – Вам нужно выспаться как следует! Вы нужны Диане здоровая, а не раскисшая!

– Она меня видеть не хочет! Отворачивается!

Это была интересная новость. Вряд ли Диана понимала, что вся эта каша заварилась, потому что любимая мамочка вовремя не треснула сковородкой спятившего папочку. Наверно, Ольга Константиновна с ее слезливым сочувствием просто ее раздражала, а это уже кое-что. Это уже хоть какой-то выход из депрессухи.