Эта августовская ночь и рассвет выдались особенными. Наверное, само место способствовало этому.
Труднодоступная поморская деревня Нименьга, дорога с приключениями, северное сияние, заморозки. Холодный, даже морозный в буквальном смысле рассвет застал нас за сборами в ранний путь, чтобы успеть выбраться к железной дороге и единственному средству передвижения на Большую землю в тот момент – тепловозу, который должен был доставить нас в цивилизацию.
Река парила, выстуженное синевой небо обещало ясный день, и хотелось уже побыстрее дождаться спасительных теплых лучей.
Небесный фонарик
Старая деревня досыпала свои утренние сны. Вообще, когда мы собирались в Нименьгу, складывалось впечатление, что здесь практически никого нет и все давно заброшено. На деле же оказалось, что деревня вполне обитаема, по полям блуждает стадо буренок и даже несколько лошадей, которые вообще стали для нас полной неожиданностью.
Далекая планета словно аккомпанировала чуду, создавая вместе с ансамблем звездный тройник, подобно деревянным тройникам Русского Севера.́
Непроходимые болота вокруг, Семужья река, Белое море в паре километров, суровая, но такая щедрая на свои северные дары тайга, даже не тайга, скорее лесотундра. Если взглянуть на деревню с высоты птичьего полета, намного понятнее станет столь непростой характер этих мест. Что заставляло людей селиться в этих с виду неприглядных местах? Многие столетия тяжелого морского промысла, вольная и непростая жизнь. Очень хочется побыть здесь подольше, больше проникнутся духом Нименьги, уж очень скорым был наш стремительный визит в эти загадочные края. Но до рассвета случилась ночь, и она была воистину волшебной.
Преображенский храм на рассвете
Тумана было много, стылый воздух и теплая речная вода непрерывно творили его из ничего. Он поднимался клубами, стекал по пойменным лугам, стелился по полю, постоянно меняя форму и степень своей густоты и насыщенности.
Туманные тучи то и дело закрывали Преображенский храм, который то проявлялся на фоне так до конца и не потухшего северного неба, то вновь растворялся в призрачной ночи, словно далекое эхо ушедшей эпохи, прекрасный мираж с голосами живших тогда в деревне людей, поморских изб и карбасов, уходящих по речке вниз, к морю.
Лихо закручена речка Нименьга
Это была тихая летняя ночь, не слышно было птиц, лишь заблудшие вконец коровы шастали туда-сюда на том берегу, за церковью. Луга там хорошие, сочная трава не давала им покоя, и ошалелые на вольных хлебах буренки без устали работали челюстями. Падшие в ночь росы и притихший гнус были им явно в радость. А потом пришел хозяин, но разве так сразу выгонишь одуревших от свободы коровушек с сочных лугов. Заметались рогатые головы, и видно только было, как огромные туши скакали то назад, то вперед, уж больно не хотелось им вертаться домой. Но угнали наконец последних буйных бычков, и стало совсем тихо.
А туман все плыл, табунился над поморской землей, вспыхнули звезды, и вдруг вынырнула из-за клочков тумана ярчайшая красавица Венера. Появившись аккурат над шпилем колокольни Преображенской церкви, небесная богиня стала стремительно восходить все выше. Свет ее отражался в водах Нименьги, и вкупе с туманом картина была превосходной. Далекая планета словно аккомпанировала чуду, создавая вместе с ансамблем звездный тройник, подобно деревянным тройникам Русского Севера.
Храм Спаса Преображения с колокольней, XIX век
Огромная Преображенская церковь на противоположном берегу реки время от времени погружалась в непроглядный туман и, выплывая из него, была похожа на космическое создание, напоминая то ли звездный корабль, то ли мираж…
Северное сияние посреди лета
Тем временем эта ночь преподнесла еще один сюрприз, ставший полной неожиданностью, и кроме далеких звезд и планет вдали слева от храма над рекой будто вспыхнул рассвет, но до него было далеко, к тому же таинственный свет колебался и плыл, плыл над северным горизонтом. Зеленоватые лучи не оставляли сомнений – так пляшет в своем космическом танце Аврора. Далекая деревенька Нименьга посреди болот у Белого моря сделала Вселенную чуточку ближе, хотя бы на несколько часов.
Тихим комариным вечером
Вся уникальность, отдаленность и совершенно необыкновенная атмосфера этого места по-настоящему раскрываются с высоты. Только взгляните на этот потрясающий ландшафт, причудливые изгибы реки Нименьга, простор и в то же время удивительную суровость этих мест. Если присмотреться внимательнее, за рекой начинаются почти сплошные болота, мари, и для жилья они не очень годятся. Жизнь существует только вдоль реки, рядом пригодные для выпаса поля и реденький лесок, почти все оставшиеся избы стоят на этом берегу. Да и то поля эти вытянулись небольшой полоской возле реки, а дальше снова болота. Нименьга, а это, по сути, целый куст деревень в прошлом, просто окружена непроходимыми болотами. Но есть река, в нее заходит семга, Белое море в нескольких километрах, а это значит, что враг не сможет просто так обнаружить деревню, по реке можно быстро выйти на большую воду, а там уже и Онега недалеко. Остальное вторично. Думается, примерно так и рассуждали наши предки в XVI веке, когда принимали решение поставить деревню именно здесь.
Преображенский храм был поставлен в 1878 году, аккурат на излучине реки между двумя ее поворотами. Невероятное зрелище, когда огромная двухэтажная махина кубоватого храма просто теряется на фоне мощного, удивительного северного пейзажа. К слову, о храме и деревне в целом.
Вот отрывок из «Краткого исторического описания приходов и церквей Архангельской епархии» «Нименьгский приход (1896 г.). Состоит из шести деревень, лежащих по берегам р. Нименьга и составляющих Нименьгское селение с приходским храмом; из д. Юдмозерской с приписной в ней церковью в 20 в. от приходского; Пневского выселка в 50 верстах. Название пр-д получил от одноименной реки, протекающей в его пределах и впадающей в Онежский залив Белого моря (Губа Нименьга). До г. Архангельска – 269 верст, до г. Онеги – 37 верст, до ближайших приходов: Ворзогорскаго – 14 в., Малошуйскаго – 12 в. Жителей на 1.01.1895 г.: 574 м. п. и 678 ж. п., дворов 199».
Скорее всего, число дворов и жителей указано на приход в целом, но даже в таком случае цифры впечатляют. Да и сам факт того, что огромное двухэтажное здание церкви поставлено именно тут, говорит о многом. Даже соседний Малошуйский погост немного скромнее размерами, хотя храма там два.
Красивый августовский вечер плавно перетекал в золотистый закат. Не столь бесконечный, как в светлые июньские ночи, но все же достаточный, чтобы можно было в полной мере насладиться этим местом. Таким непростым, но таким сильным местом, где поет душа.
Пурнема
Мне кажется, что любой человек, идентифицирующий себя причастным к культуре, истории и территории того пространства, где он находится, живут его родные и близкие, с какой-то поры начинает задумываться о судьбах Отечества – той страны, которую считает своей, не важно, где родился или где живет в данный момент. Историческое прошлое – интересная штука. Его нельзя изменить или повторить, про сослагательное наклонение молчу. Прожитый день ушел от нас безвозвратно, навсегда. Это удивительно просто, но на этой простоте зиждется все наше мироустройство. И как известно, вчерашний день сколь не ищи, а толку не будет.
Беломорское зеркало
«… летом 1863 года»
Многогранны судьбы России, бесконечен ее горизонт, глубина исторических пластов и людских характеров. Я часто думаю, а что, если бы не революция? Как жила бы страна? Даже представить сложно – настолько мы привыкли к тому, что после 1917-го жизнь потекла совсем в ином русле.
Самое плохое в этом пространном моделировании пути великой страны не в том, куда вывела нас в итоге кривая дорожка истории, и даже не пресловутые «что делать» и «кто виноват», а банальное отсутствие собеседников. Спросить уже не у кого. Все родившиеся до революции и бывшие во время оной босыми мальчуганами и озорными девчушками оставили этот мир еще в 80–90-х годах, архивы и воспоминания не в счет, важен именно личный живой опыт. А нынешние девяностолетние старцы родились уже в 30-е и стали новыми гражданами новой страны.
Церкви Никольская (начало XVII века) и Рождества Христова (XIX век) на закате
Так и поморская деревня Пурнема. Много веков стоит она на берегу Белого моря. Издревле здесь промышляли рыбу, ходили на Мурман за морзверем. Революция и войны делали свое коварное дело, методично вытравливая из народа все то, что, собственно, и делает его народом, – историческую память, общий культурный код, веру, обычаи. Но изничтожить на корню то, что копилось веками, обтесывалось поколениями живших на одной земле людей, не так уж и просто.
Историческое прошлое – интересная штука. Его нельзя изменить или повторить, про сослагательное наклонение молчу. Прожитый день ушел от нас безвозвратно, навсегда. Это удивительно просто, но на этой простоте зиждется все наше мироустройство. И как известно, вчерашний день сколь ни ищи, а толку не будет.
Да что говорить о коренных переменах, если нормальная грунтовка до деревни появилась с десяток лет назад. Всю свою долгую жизнь (а отсчет ведется с первых упоминаний в 1544 году) Пурнема была глухой поморской деревней на Онежском берегу Белого моря. И даже в годы Советской власти с богатейшими на Онежском полуострове колхозами сносную дорогу сюда так и не провели.
Теперь до деревни можно спокойно доехать на любой технике, не опасаясь, что оставишь подвеску где-нибудь на полпути, хотя местные дорожные сюрпризы никуда не делись.
Пурнема открывалась постепенно. Только проведя здесь несколько дней, начинаешь понимать, чем дышит сегодня деревня и как она устроена. Белое море с его приливами, река Пурнема, изрезанный холмами рельеф деревни создают единое целое, взаимосвязанный организм, который живет по своим законам, а уж люди приспосабливаются, приноравливаются к нему, да порой так, что сплетаются корнями на многие поколения и не разорвешь их ничем, да и надо ли?
Поморские избы
Старожилов в деревне осталось совсем мало, буквально несколько человек, и осколки прошлого Пурнемы лихих довоенных и послевоенных лет еще живут, теплятся в сердцах, навсегда связавших свою жизнь с судьбой деревни, корнями глубоко уходя в беломорский песок.
«Да вы сходите к Галине Павловне, она у нас самая старшая в деревне, поспрашивайте ее. Только говорите погромче, слышит уже плохо, все-таки возраст», – уверял нас Александр Викентьевич Родионов, коренной житель Пурнемы, а по совместительству доктор биологических наук и профессор Санкт-Петербургского университета, заядлый грибник и радушный хозяин, исследователь людских судеб да и просто приятный собеседник, много рассказавший нам об истории родной деревни.
Галина Павловна. Вся жизнь на Белом море
Дом Галины Павловны Кузнецовой – крепкая довольно изба, таких еще, к счастью, хватает в деревне. Стараемся погромче кликать хозяйку. Через несколько минут наши усилия оправдались – в дверях показалась маленькая старушка в очках и теплом свитере. Без лишних объяснений зовет в дом.
Старые доры
Спустя некоторое время Галина Павловна с увлечением погрузилась в воспоминания, которых за ее почти девяносто накопилось немало. Нам же оставалось лишь внимательно слушать оживающую на глазах историю.
«Я в Пурнеме родилась в 31-м году, когда была коллективизация, загоняли в колхозы людей, увозили, как считалось, кулаки. А какие они кулаки были, у них на заднице штанов не было, вот соткут, дак оденут. Тогда неплохо жили, скот имели, от своего труда жили. Я с мужем 44 года прожила, у меня стаж большой.
Галина Павловна
До войны у нас были артели, кучками люди работали, потом стали соединять в колхозы. У меня отец был рыбак, в 35-м году они поехали с товарищем рыбу ловить на тот берег, в Унежму, туда, по тому берегу Белого моря. Там селедку ловили. Отец бригаду завез туда и с товарищем поехали за снастью. А такой шторм поднялся, у них один парус-то только ставили, палки привяжут, дедушка рассказывал, мне было три года, дак он мне потом всю историю рассказал, как отец был рыбаком, как утонул. Повернуло лодку, и они погибли с другом. Одного вынесло на острова, а отца вынесло в Онеге на биржу. Там женщины подобрали его, там где-то и похоронили. До Архангельска на лошадях ездили, вот рыбы наловят, возили рыбу до колхозов-то. И ездили торговали там рыбой. А оттуда привозили кому что надо. Вот муку привозили, одежду привозили, а женщины, которые молодые были в 30-х годах, – начало 40-х, они ездили в Онегу, работали там и зарабатывали на приданое, платки покупали, там с Двины приезжали, люди торговали, поедут со своим хлебом, сухарей насушат, даже воду и ту везли с дому. У кого на лошадке, а кто через море на лодке. Потом уже стали к нам с Онеги плыть пароходы.
В нашей деревне погибли 90 человек в Отечественную войну мужчин, 33 парня из них. От многих вестей не было, письма даже не приходили, не успели по письму написать, тогда на Карельский фронт везли их, строили там канал-то, и они, наверно, там все погибли. Потом начали забирать ребят. У нас школа семилетка была, да еще четыре класса некоторые учились, наши матери-то учились, чтобы умели расписаться только. Потом семилетку. Дом перевезли из Кондострова, там были дома хорошие, поповские, да всякие. Кто трудился, везде хорошо было. Несладко ели, негорько пили, а все зарабатывали. Война-то началась когда Великая Отечественная, стали забирать. Семилетку кончат, их в армию сразу, а война еще идет, они не успели доехать посмотреть, что такое война – обоз идет, а прилетит фашист, самолет разбомбит. Раньше фашист, а теперь друзья все стали опять снова. Во время войны не разбирали, отправляли, трудповинность отрабатывали. Человек трудоспособный – того забирают. Рыли между Архангельском, Неноксой и Красной горой какой-то канал, бомбоубежище, ров рыли, чтобы дальше немцы-то не прошли. Мы-то не видели немцев, к нам не летали самолеты. До Архангельска долетали, там, за Архангельском, аэродром у них был».
О трудах и заботах
«Хозяйства имели, скота, коров имели, масло делали, продавали, ездили с торгами. В Архангельск поедут на лошадках, дороги-то ведь тогда были не разъезжены еще, теперь-то уж все тропы расширены. У нас-то весь лес теперь вырублен, а был лес тут такой, и вот все вывозили куда-то. В Архангельск ездили с рыбой, – наловят рюжами, и бабушки ловили на удочку, так и жили люди. Продадут, мешок муки привезут, или там еще чего-то, или одежду каку-нибудь. Но потом, когда образовались колхозы-то в 39–40-м, я-то родилась, дак колхозы только начали организовываться. И так с натяжкой заходили в колхоз, не хотели, они свободно работали, зарабатывали. Но богачей не было у нас в деревне. Вот деревня Лямца, там лоцмана были, те уж побогаче были, и дома у них побольше были. Но не каждого тоже брали в лоцмана-то. Суда они проводили, иностранные пароходы в Онегу сходили, в Кемь, в Карелию туда ездили. На карбасах тоже наши туда ездили с картошкой. Картошку возили, туда продавали, здесь ро2стили, но не было сбыта. Килограмм сто наберут, а что-нибудь надо купить было, детишек ро2стили, школа семилетка. Вот эта школа сгорела. Потом новую школу построили, кирпичную, стало восемь классов, а теперь уже девять, а учить некого, детей нету. Война-то много увела, самые лучшие мужчины ушли на фронт, женщины остались. У кого один ребенок, у кого два. А потом кто остался в живых, потом расплодились, и по 10 детей стало, и по 8. Детский садик у нас был раньше.
Ростили капусту, морковку, яровые, ячмень, рожь и даже пшеницу старались. Народу-то много было до войны, все люди работали в колхозах.
Сама ходила, колоски убирала. Раньше косой косили, потом машины стали давать, жнейку дают и комбайн, только он не работал, комбайн, пригонен был, ходили, смотрели».
О прошлом
«Отец у меня погиб рано, на рыбалке, а мама работала в сельском хозяйстве, косила, с 1900 года она. А бабушка любила удочкой половить рыбу, а дедушка тоже ходил на море, но он сердечник был, да и старенький, дедушке было 80 лет, помер. Интересно рассказывает, как в церкву на праздник молебен был, к Троице, там церкви есть, разорены одна, втора-то така стоит еще. Ходили вот, дождей долго не было, с иконами ходили кругом. Бабушка, скажет, нарядятся, сарафан наденут, платки. Почитали, но в 30-х годах уже разорили все церкви у нас. Коммунисты-то пришли такие новые, свои местные, и погнали людей из деревни, само лучших-то людей, работящих, их всех выселили, дома остались, вот дома еще стоят, потом заняли дома, а они уехали, кто на Мурман, все больше в Мурманск уезжали и в Беломорск. А я уже родилась при советской власти, отца не стало, и мама с бабушкой, дедушкой».
О рыбе
«У меня семья рыбацкая, брат у меня в Архангельске выучился, потом в Риге доучивался и плавал на пароходах, механиком был брат, младше меня. И многие так у нас уезжали и погибали…
У нас рюжки ставили и продольниками ловили, одна палка, другая и с крючками. Семга далеко в реке, она знала свое время, когда идти. А у нас больше у берега ловили камбалу, раньше сиг попадал, теперь не выловишь, а раньше дак ловили навагу, камбалу, корюшку, на селедку ездили, ловили селедку, морзверя били, ездили на зверобойку. На таких судах ходили – Дежнев был, ледокол-то их увозил в море. Они даже до Ньюфаундленда доходили. У меня муж девять весен ходил на зверобойку. Ой, сказывал, придешь убивать этого зверя-то, а он на тебя глядит, черные глаза и слезы… а что – надо, бельки… Жалко вот. Ледокол большой был. На зверобойку сходят, заработают и что-нибудь приобретают, дома перестраивали все. Теперь-то хорошо, были б деньги, лесу, досок да всего дают.
На берегу стоит склад, рыбу там принимали. Так рыба-то хорошо ловилась, навага идет на нерест – это запрет, а потом опять ловят. Обозы, все на лошадках возили до этого склада. У нас отряд, 19 лошадей придет с рыбой, на складе рыбу укладывали в корзины еще, крытые корзины были, укладывали и увозили, самолеты летали за рыбой-то. Я вот сама грузила самолеты-то. Сани затянем в склад да наложим мешков с рыбой, или корзины там плетены были, к берегу самолет сядет, спихнем сани, сгрузим, опять. По 19 прилетало самолетов за сутки. Один садится, второй взлетат с рыбой, вот мы успевали грузить, «аннушки» маленькие летали. Первый самолет прилетел, я рейс открывала, я работала кассиром в конторе колхоза.
Карбасы здесь не шили, покупали, доры назывались. Корову имела я, госзаказ выполнить, 360 литров молока надо государству было отдать. Носили на маслозавод, вырабатывали козеин. Маслозавод был в том конце, вертели бочку, масло сбивали. Наше масло ценилось, мастера у нас ценились, хороши были, свои местны. Коров держали, на маслозавод сдавали, там вырабатывали и творог, и масло. Наш колхоз был «Беломор».
О храме
«В церкви склады были, зерно хранили, а больша церковь была – клуб был, плясали, концерты ставили, а потом в том конце выстроен клуб был каменный. Я в том конце не бывала восемь лет – ноги больные, мне таблетки принесут дети-то. Колокол большой был, его спилили и повезли на пушку, говорят, пушку с него сделают, как война началась, спилили. Во время войны колхоз зерно хранил, ростили капусту, репы наростят. Трудодни зарабатывали, но не ленивый народ был, трудолюбивый. Потом стали косилки давать, жнейки. Стали убирать поля уже не вручную, а то раньше серпом бабки жали. Ферма большая была, вон сгорела». От себя добавлю, что храм Николая чудотворца (зимний 1618 г.) старейший на всем Беломорье. Он был закрыт в 1930 году и использовался как склад зерна. А в церкви Рождества Христова (летний 1860 г.) располагался клуб. С 2015 года этот храм взял под свою опеку Благотворительный фонд «Вереница». Благодаря труду волонтеров мы можем видеть его на своем месте.
О дорогах
«Дороги не было раньше, зимник был, на лошадях ездили, от деревни до деревни ездили. Лямцины приедут к нам, потом поедут в Нижмозеро, а там легче было – в Кянду, а там машины уже ходили. Летом пешком ходили, обмен почтой только был. Хорошо хоть така дорога сейчас стала. Света до войны не было. Лямца, Пушлахта, Нижмозеро, Луда, Лопшеньга, Яреньга почту носили. Женщины наберут письма, газеты, от деревни до деревни идут. У нас вот Пурнема до Нижмозера, так встречались на половине, 15 километров идет Пурнема, а навстречу идет с Нижмозера человек, и обмен идет почтой».
P.S. Уходят старожилы, светлая память Галине Павловне.