Когда я впервые побывал в Кузомени (ударение на «у»), деревня произвела неизгладимое впечатление, даже местами шок. Помню, тогда я особо дивился картошке, которую здесь сажают просто в песок, так как земли нет вообще, или лучку, который тоже растет в песочке. Кузомень правда удивляет. Эти деревянные настилы, песчаные барханы, уникальное кузоменьское кладбище, лошади… Но давайте по порядку.
Как деревня Кузомень известна с XVII века, а саамо-карельские корни названия можно расшифровать как «еловый мыс». Действительно, раньше тут все было покрыто лесом, но постепенно с расширением хозяйственной деятельности и массовой вырубкой на остатки леса стал наступать песок. К середине XIX века постоянные ветра с Белого моря вытеснили лес и полноправным хозяином деревни стал ПЕСОК. Его тут и вправду много, и в какой-то момент замечаешь, что на зубах что-то скрипит…
Любопытные лошадки
Дикие лошади
Сейчас на въезде в деревню стоит табличка, которая гласит, что Кузоменьские пески являются природным достоянием, так что из фактически техногенной катастрофы обезлесенный участок побережья стал природной достопримечательностью. Мне неизвестен статус данной территории, но некоторые места и вправду напоминают известные песчаные дюны Куршской косы. В России подобные пустыни встречаются также в Забайкалье (Чарские пески), в Якутии (Тулуканы) и в Тыве, но каждое из этих мест уникально, и происхождение песков везде разное. А Кузоменьские пески неофициально именуются «самой северной пустыней России», ну и наверняка одной из самых северных в мире. Отсюда до полярного круга чуть менее 30 километров по прямой. Справедливости ради стоит упомянуть поморскую деревню Шойна, что в Ненецком автономном округе, а это еще севернее Кузомени. Там тоже все засыпано песком, и, наверное, в рейтинге «самых северных пустынь» она будет держать первое место.
В свое время деревня Кузомень была волостным центром, здесь проходили крупные ярмарки, сюда с Белого моря заходили корабли, в том числе и норвежские, и место было весьма оживленное. И это объяснимо, потому как в соседнюю, не менее известную и древнюю Варзугу корабли зайти уже не могли. Перед деревней со стороны моря находятся пороги, поэтому Кузомень стала своеобразным портом, торжищем и вообще центром деловой жизни Терского берега.
Здесь была школа, в деревне жило больше 700 человек, две церкви, регулярное пароходное сообщение с губернским центром, в деревню был даже проведен телеграф! И конечно, сюда съезжался весь Терский.
Рассвет над рекой Варзуга
А потом революция, местные мужики скинули прежнюю власть, образовали коммуну, и появилась рыболовецкая артель, а потом и колхоз.
Корабль в пустыне
Ну а что сейчас? Одни скажут декаданс, но это поверхностное суждение. Конечно, в трудные для Кузомени дни в зияющих глазницах окон гулял ветер, но постепенно люди отстроились, многие приезжают на лето, есть те, кто живет и круглый год, и, как они признаются сами, лучшего места для них не найти.
Медузы
В Кузомени все уникальное. Вот и кладбище уникально тем, что песок и ветер выворачивают захоронения, вынося на поверхность все, что скрыто. Сам я, кстати, не видел, но спрашивал у местных, которые подтвердили мне, что такое имеет место иногда. Удивительное впечатление производит все это. Специально пошел побродить по деревне под вечер и забрел на один из кладбищенских барханов. Вдали горел алый закат и темная полоска моря на горизонте. Ветер, песок и деревянные кресты… Сильное впечатление.
Здесь словно оказываешься меж двух миров: с одной стороны – река Варзуга, с другой – Белое море, а посередине – небольшая полоска песчаной суши. Еще через пару километров они сольются в единое целое, соленые воды встретят бегущую навстречу из глубин Кольского полуострова речку, в нее хлынет морская жизнь, поторопится на нерест горбуша, да проворная камбалка торопливо прошмыгнет по мягкому песчаному дну, пока отсчитывает свое время прилив. А дальше дикий Терский берег и еще более отдаленные деревни. Ну а если идти назад, через 4 километра начнется сосновый лес, где потише ветер, но позлее комары, причем настолько, что хочется быстрее убежать обратно, в продуваемую «пустыню».
Море и река
Пески
Кстати, в самой деревне комаров и мошек сейчас почти нет, хотя местные сетуют, что появились. Раньше их не было вовсе.
На отливе
Здесь есть колодцы, которые вырыты в песке и обнесены своеобразным домиком, чтобы их не засыпал песок. Здесь знаменитые дикие лошади. В конце 80-х из Якутии, из Оймякона самолетом доставили несколько якутских лошадок для разведения на Терском берегу. Но из этой затеи ничего не вышло, а лошадки в итоге сбились в дикие табуны и носятся с тех пор на местных просторах. Количество их, конечно, поубавилось – не все выносят голодные зимы. Лошади хоть и дикие, но прикормленные, и порой настолько наглеют, что могут залезть чуть ли не в тарелку. Помню, как отбивались от них в один из дней.
Пустыня
Церковь Сретения Господня, XXI век
Здесь своя атмосфера, особое состояние природы и человека в ней. Кому-то это покажется диким и неустроенным, но эта воля, этот простор и встреча разных стихий, словно бегущие по песку дикие лошади, уносят на спинах вдаль солнечный ветер, и соленые брызги волн не могут их догнать.
Устье
Чаваньга
Попасть в труднодоступные деревни Терского берега Белого моря я мечтал давно. Наверное, с того самого времени, как впервые оказался в устье реки Варзуга, где, стоя у встречи двух северных стихий – морской и речной, прищурив глаза с поднятой ко лбу рукой, пытаешься рассмотреть: а что же там, на том берегу. И воображение тут же начинает рисовать разбросанные по берегу деревушки, бескрайний простор лесотундры Кольского полуострова и синеющий простор Белого моря. Одной из тех деревень, впрочем, самой ближней из труднодоступных, в которых довелось побывать, стала Чаваньга. Дорог там, за рекой Варзуга на Кольском, никогда не было. Вернее, направление, конечно, есть, и местные мужики проходят на «Уралах». Знаю, что здесь бывали и на внедорожниках, но это экстрим, к тому же многое зависит от конкретного сезона. Самое быстрое средство доставки людей в далекие деревни Терского берега – вертолет. Раз в неделю летает он из Умбы по деревням, и добраться до цивилизации можно, но нечасто. Относительно легко, но с приключениями добираются сюда на квадроциклах – у кого есть такая возможность. И конечно, когда мне предложили побывать на заповедной земле Терского вместе с командой «Рокан-тур», которые организуют сюда рыболовные и приключенческие туры, я не раздумывая согласился. Искренние слова благодарности влюбленным в Север людям.
Церковь Михаила Архангела, XXI век
…Выброшенные штормами бревна, огромные валуны, скалистые подъемы, броды, десятки километров по изрезанной тундряными ручьями береговой кромке Кольского. Считаешь даже не километрами, а тонями – рыбацкими избушками на берегу моря. От тони до тони только ветер вокруг, да чайки провожают белоснежным платком крыла.
В Чаваньге живут морем и прилетающим раз в неделю вертолетом. Там не запирают дома, бродят дикие белоснежные лошади, на сотни километров вокруг нет дорог, а есть только пути и бесконечное Белое море.
Деревня просыпается постепенно, и встретить кого-то ранним утром шансы невелики, разве что местных лошадок якутской породы, завезенных на Терский в советское время. Их пытались разводить, держали в колхозе, но в лихие 90-е, когда все пошло прахом, лошади разбежались по вольному берегу и со временем стали прекрасными дикими обитателями этой части Белого моря. Сейчас это своеобразный символ Терского, его образ вольной тундры.
Вдалеке мелькнули чьи-то фигуры. Точно не лошади и не медведи – что уже неплохо, отметил я про себя. Через некоторое время взгляд различил три белых платочка, бодро вышагивающих по наезженной квадриками колее. В такт платочкам мелькали палки для ходьбы. Впереди бежала маленькая рыжая собачонка, уже встречающая меня приветственным лаем.
«Это ж заряд на весь день, мы так каждое утро ходим, если дождя нет сильного. Хотите, идемте с нами». Такое предложение нельзя было упускать, и мы пошли в новый день с рассказами об истории деревни, ее прошлом и настоящем, о пирогах да медведях.
Ольга Павловна о любимой деревне
«Оленей разводили, в 74-м году у нас дома были еще свои олени, оленеводы были, загоны, и приезжали со всех деревень, клеймили. У нас и в работе они были, не всех на мясо.
Горбуша на нересте
Раньше грибы, ягоды косили, так не боялись медведей. Щас-то они везде тут ходят, я тоже встречалась с медведем. Теть Женя в этом году уже бежала от медведей».
Старые карбасы
Тут уже пояснила «теть Женя», Евгения Григорьевна, самый опытный участник утреннего забега: «Пошла за морошкой туда, за холм, перебрели тут ру́чей, ру́чей-то сухой такой. Я с внучкой пошла, по тропке пошли, только хотели на мох-то выйти. Я взгля́нула, а медведь-то бежит от реки и туда. Я говорю: «Света, дак медведь, пойдем, ради бога с этого», – и не пошли за морошкой. Три раза встречалась. За брусникой в прошлом году у моря, потом в самой деревне, осенью, была сетка поставлена, рыбачили, дед был еще живой. Он-то пошел по сетке, я у сарая осталась и говорю: буду стоять. Вдруг, господи, это что идет по скале-то, и говорю, ругаюсь на лошадей (лошади тут дикие, якутские): «Ну нету вам уж места, вы даже по скале заходили». А он на берег по скале спустился-то на песок, на берег, я кричу, а у меня хозяин говорит: «Ты чего там?» – «Медведь!» Он как закричал, и он обратно повернул, и по скале пошел. Я в этом году привезла штуку, нажмешь, и по всему лесу разносится звук, отпугивает медведей».
Дикие лошади Чаваньги
Допытываю Ольгу Павловну о том, что было раньше, как и чем жили те самые поморы.
«Была церковь тут, потом клуб. Столько молодежи было, танцевали, весь пол вытерли. Церковь после войны убрали, а новая на том же месте стоит.
Моя бабушка жила, так она в работниках была. Были купцы, вот эти большие дома – в них и жили зажиточные люди, у них работники были. У нас, наверное, четыре семьи таких было. Они рыбу на пароходы продавали, дома остались еще, они отличаются от всех домов.
Туманное утро
Раньше-то море встанет, зверей били, тюленей, рыбозавод был. А в этом году вообще никто не ловит. Тони-то стоят, в прошлом году рыбачили, в этом году что-то упустили и все. Колхоз есть, люди работают, Тетрино с нами, но там два человека работника.
Раньше на мысочке была воинская часть, на весну привозили, на зиму увозили. И ГМС была, семьями жили, а сейчас там работают всего два человека. 75 лет было как станция работала.
Наша деревня очень красивая, она такая у нас строгая деревня, и люди такие все, наша деревня отличается от всех. Даже Варзуга влюблена в наше село, мы гордимся им.
Вертолет летает каждый четверг, расписания нет, может в 8 часов вечера, может и днем прилететь. Он в Пялицу летит, возвращается, к нам не садится, прилетает второй рейс по ближним селам и к нам.
С промысла
Каждый кулик хвалит свое место, а мы – кулики, у нас прозвище «кулики». В этом году много куликов по реке бегает.
Интересуюсь, как кличут соседей по Терскому.
«А как, кузомляне – песчаны, варзужане – фараоны, Тетрино – собаки, Чапома – воронье, Пялица – хореи».
Здесь стоит пояснить, что на Русском Севере частенько жители разных деревень присваивали друг другу насмешливые прозвища, вроде как дразнили друг друга по каким-то особо выдающимся приметам, свойственным той или иной местности. «Песчаны» в данном случае очень точно обрисовывает жителей Кузомени, которая буквально утопает в песках. Иногда такие прозвища звучали весьма резко, причем такие клички давались как деревне в целом, так и отдельным ее обитателям.
Не могу не спросить моих утренних собеседниц о поморских разносолах да ягодах, щедро рассыпанных по лесотундре.
«А в этом году все рано, морошку собираем к 1 августа раньше на пирог, а теперь 1 августа морошка отошла, все уже. Готовим ла2тки – такая миска, на миску бросили рыбу, в печку запихали, вот тебе латка, водички полили, соли и все. Раньше кулебяки пекли, например, рыбина на четверти или на две четверти, большие такие, щас-то маленькие такие аккуратные. Пирожки щас пекут из любой рыбы, в основном семга. Раньше на праздник готовили рис с сигом, на латку также. А еще в советское время готовили макароны с консервами на праздник, это было очень шикарно». Немногословная Татьяна Александровна – третий платочек команды – по-хозяйски добавляет: «Пироги у нас с любой ягодой пекут, кто как хочет».
«Морошку и так едим, и с сахаром, раньше часто с молоком ели, а то просто с кипяточком. Кто желе делает, и варенье варят, черную смородину ро2стят, раньше-то не было».
В конце утреннего променада дошли до старых поморских изб.
Евгения Григорьевна живет рядом, она же рассказала про парочку: «Вот эти дома-то большие, у этих работники были, я когда замуж вышла, свекровь говорила, вот они у них работали, и они хорошо кормили, а некоторые были жадные и кормили плоховато, всякие были люди. А вот про этих она говорила, всегда накормят, если работаешь».
«Здорово, – говорю, – вы придумали так по утрам разминаться. Это ж лучше любого фитнеса!»
«А они мне звонят и к дому подходят, давай, пошли, нечего сидеть. Вот и волочат старуху (теть Женя смеется). Когда отлив, по морю ходим».
«Там вон закопанная дора лежит, дори2. На карбас елку в основном берут, у нас нету другого.
Вот это корень, вот ствол пошел, это тоже корень, ее называют «корк». Вот срост идет. У нас в деревне шьют карбаса. В этом году сшили в Чапому. Там же в реке стоят, вот они здесь сшитые в Чаваньге. Новые на тоневых участках стоят. Домики через каждый километр идут – тоня.
Последний раз оленей, наверное, загоняли в 84-м году, потом осталась одна рыбалка. Олени сейчас в Сосновке остались. Мы туда после Нового года ездим оленей бить».
Елена Витальевна. Погодных дел мастер
В романтике северных зачастую труднодоступных и отдаленных деревень достойное место занимают метеостанции, после маяков, пожалуй. Не знаю почему, но эти довольно утилитарные постройки всегда зовут к себе какой-то необъяснимой тайной, от них веет чем-то настоящим, уединенным и таким северным, что ли.
Метеостанция
Вот и в Чаваньге есть своя настоящая метеостанция, которой стукнуло уже 75. И примечательно то, что стоит она несколько поодаль от деревни на вдающемся в море мыске, и, находясь там, ощущаешь себя словно где-то на острове. Кроме того, стоит она на противоположном берегу одноименной реки, и, чтобы попасть сюда, нужно сделать большой круг, а когда находишься возле домика наблюдателя, деревня мелькает где-то вдали, и кажется, будто избы на другом берегу уже совсем другие, чужие, и это свой изолированный мир, такой родной, но в то же время иной.
Елена Витальевна
Завидев поутру отчаливающую от берега утлую лодчонку с женщиной на веслах, я невольно крикнул: «Вы на рыбалку, что ли?» Сложно было придумать иной повод в таких обстоятельствах. Короткая реплика с лодки вызвала удивление, восторг и недоумение одновременно: «На работу!» Вот так вплавь добираются до работы жители Чаваньги. Впрочем, их всего двое. И кстати, никаких пробок. Только лодку в отлив придется бурлачить до воды. Так мы познакомились с Еленой Витальевной. С мужем вдвоем они уже много лет профессионально смотрят погоду.
С моря пришел туман
Как и на маяках, все больше процессов проходят автоматически, и нужда в живых людях с каждым годом уменьшается. Теплая, «ламповая» романтика уступает место автоматике и вроде бы как на службе человека облегчает труд, но делает ли это его счастливее…
Связь с Большой землей
Я сидел в бревенчатом домике послевоенной постройки с нехитрой печкой и оборудованием. Станцию основали в 1946 году, и стоящий на столе монитор кажется чем-то инородным. Сидящая напротив Елена Витальевна держится строго и даже немного скованно, все же начальник метеостанции. Но погода да рыба – темы бесконечные, а для Чаваньги и вовсе жизненно важные. Тем более в тот день чуть ли не в полдень деревню окутало густым, пришедшим с моря, туманом, и это после безоблачного рассвета!
О погоде
«Вчера туман стоял с утра, позавчера рано с утра, седня попозже пришел. Над морем стоит и все. У нас, когда юго-восток, всегда, зараза, идет оттуда. Сегодня больше востоком отдавал, сейчас он юго-западный».
Интересуюсь прогнозами на завтра. «А у нас здесь прогнозов нет, мы только, какая погода есть, отмечаем, прогнозы делают в Мурманске, а мы уже погоду им передаем, а они уже сверяются, насколько правильно они свои прогнозы сделали».
О метеоданных
«Сейчас же интернет, спутники везде запущены. Мы здесь погоду по интернету смотрим. Раньше, когда этого не было, муж у меня, сейчас мы вдвоем с ним работаем, а раньше он в колхозе рыбаком, так они все время архангельскую погоду смотрели, она больше подходила, по ней ориентировались, по радио слушали.
Река Чаваньга
У нас погода идет на Мурманск, а с Мурманска на Москву. Линия у нас от деревни идет, а тут сделано еще на случай отключения. Раньше у нас ночью свет не горел в деревне, и, когда сделали аккумуляторы у нас, они держали 8–9 часов, а сейчас один не работает уже, сел, да и надо их подзаряжать».
Об истории
«Раньше здесь жили на метеостанции, штат большой был, шесть человек, начальник и наблюдатели были. А потом сократили, сейчас нас тут два человека осталось, мы ночью не дежурим, днем у нас перерыв большой, станции поставили автоматические, сейчас просто наблюдатели нужны, аппаратура, сами знаете, нужна обезьяна с гранатой к аппаратуре…(смеется).
Молодежь не едет больше сюда, раньше-то работала в основном молодежь: девки отучатся все, кто техникум, кто училище кончали, и практику проходили все. Здесь у нас дом стоит, тут моряки с Архангельска были, у них часть, они с весны до зимы были.
Я когда на работу устроилась сюда, пешком ходили, потом уже лодки, до моста идешь одно, мост переходишь – все, отключается дом, включается работа, так и наоборот потом.
Седня вот ползала, надо начинать ремонт, пытаюсь обдирать, пока пишу, устану писать, так обдираю. Щас вот отчет по продуктам делаю, скоро в отпуск, так надо документы подготовить. Так-то надо и информацию кодировать сидеть, отчетов полно.
Там сверху пристройка – наблюдать за ледовой обстановкой зимой: какой лед, куда. Замерзает припай, а остальное дрейфующий лед. От силы 1–2 балла припай, его ломает. Речка когда замерзает, когда как, обычно в январе здесь в устье замерзает, для этого надо, чтоб море встало. Когда шуга, сало, тогда здесь начинает вставать, и если припай быстро разбило, то и здесь быстро разобьет».
О медведях
«Рыбы много в этом году, горбуша гнить начнет, столько медведей будет. Щас медведи ходят, прямо на станцию приходят, у них тут в августе-сентябре миграция такая своеобразная начинается, они вдоль моря, потом до реки и потом уходят в верха к берлогам, но вот этот период, когда они волоча2тся, это что-то. В 19-м году поехали с мужем в отпуск и попросили бывшую работницу поработать. И вот она вечером к лодке пришла, темно уже, фонариком выцепила, сразу не поняла, а он стоит рядом тут, говорит, от испугу веслом стукала, так за минуту эту лодку спихнула. Так лодку еще спихнуть надо, я, например, на полной воде приехала, а на малой уезжать, так ее сколько тащить надо, прежде чем до воды дойти, полреки бредешь, ее тащишь. Потом с братом ездила, с фонарями, со свистками и прочее, так испугалась.
Я днем работаю, а муж вечером на квадроцикле, так они не боятся, зараза. Они и машин не боятся. Был как-то период, с Варзуги летали вертолеты и пассажиров возили автобусом до Умбы. И вот мы с сыном ехали, у Кашкаранцев один медведь, другой вдоль дороги, и машины едут, они вообще на них внимания не обращают. А я до этого в лес ходила поздно всегда после работы, одна за ягодами везде и никогда не боялась я медведей. А тут мы едем, и я думаю: он машин не боится, а тут меня испугается. После этого я не стала ходить в лес, как раньше ходила. А я еще детей раньше с собой брала за ягодами. А потом как-то с мужем пошли, а он говорит: «А ты обратила внимание, что здесь все истоптано – медведи живут». Я говорю: «Вот ты бы мне не сказал, я и не думала». Сын ездит в тайгу, так говорит, на машине едешь, они даже с дороги не сходят, до того обнаглели. У нас в прошлом году около Тетрино мои остановились на ночлег, а у них собака была, так загрыз ее медведь».
Кроме медведей по деревне бродят красивые дикие лошади, о которых я уже упоминал. Лошади, бесспорно, украшение Терского, в то же время его боль, поскольку не все из них выносят суровые зимы, да и местным они порой докучают, и, если не поставить хоть какой-то заборчик, залезут чуть ли не в окна. В Чаваньге и окрестностях свое небольшое стадо светлых лошадок, но у них там тоже свои порядки, и лошадиный коллектив не так давно постановил одного ретивого коняжку прогнать – уж больно своенравный он стал. Будучи изгнанным из стада, огромный конь-блондин с красивой челкой и вовсе двинул крышей и ходит теперь неприкаянно вокруг да около деревни. И все бы ничего, да больно агрессивным стал, может и кинуться, а крики и даже палки игнорирует. Так вот как раз, когда я гостил у Елены Витальевны на метеостанции, конь этот приплелся туда и мирно пасся вокруг метеодомика. Она рассказала мне о его повадках, так что к диким медведям в окрестностях метеостанции добавился еще и не менее дикий конь. Обратно я шел, озираясь по сторонам и периодически оглядываясь, ускоряя шаг и прислушиваясь к кустам, благо большого белого коня видно издалека.
Мария Алексеевна и история Терского берега
Накануне отъезда из Чаваньги выяснилось, что в деревне живет одна из старейших жителей Терского берега, 90-летняя Мария Алексеевна, и по приглашению Ольги Павловны я с радостью пришел в гости к этой замечательной женщине, в ее дом, где уже 60 лет живет она в Чаваньге, ставшей ей родной, хоть и родилась она в Варзуге – крупнейшей деревне Терского берега, где сохранилась и замечательная Успенская церковь, подлинный шедевр деревянного зодчества Русского Севера.
Мария Алексеевна
Всегда ценно и особенно трепетно говорить с такими людьми, сидеть с ними рядом и просто слушать, не перебивая воспоминания, ведь как мало их осталось в столь почтенном возрасте, живых свидетелей ушедшей эпохи. Посему умолкаю, послушайте и вы ее рассказ.
О себе и истории семьи
«В Варзуге родилась, четыре класса кончила как раз во время войны. Надо было кусок хлеба заработать. Нас человек 15 осталось в деревне тогда. Здесь, в Чаваньге, вышла замуж, муж отсюда у меня. Вышла-то я как раз по-дурацки. Было у него шесть детей, да мой седьмой. Мне тогда уже 30 лет было, отчаянно. Я сюда пришла в 60-м году в декабре месяце, тут и живу. Муж умер в 87-м году.
У меня отец с Варзуги, а мать с Кашкаранцев. Мать ходила по работникам, умерла рано, отец то же самое. Ее отдали к дяде, до 10 годов дожила, а потом говорят: девушка, иди куда-нибудь. Потом уже с Поноя дядя написал: езжай обратно в Кашкаранцы. И вот она дошла до Кузомени и не захотела в Кашкаранцы пойти, осталась в Кузомени. А потом с отцом моим где-то познакомились, и она вышла в Варзуге за него. Не знаю, в каких годах, у меня сестра старшая с 1915 года.
Метеостанция – отдельный мир
Отца не взяли на войну, то ли он не подошел, то ли что, но мы его редко видели. До 20 октября ловит на тоне, потом идет оленями заниматься в Варзуге. Умер на 62-м году, в Варзуге.
Переправа
Племянник у меня учился в Кузомени, и вот с ребятами сговорились, что больше не поедем учиться в 7-й класс, шесть классов кончил, и все. И на лошадях ездят, в Варзуге до четырех лет учились только. В Кузомени учились. Ездят да посвистывают, песни поют да всяко. Остались в колхозе работать. А родителям штраф выписывали, что они не поехали учиться. А они не захотели».
О нелегком труде
«В Варзуге я работала везде, рыбачкой и на сельском хозяйстве, куда пошлют. На лесоза2готовке была два года. Один год была в Туломском леспромхозе, а второй год, в 50-м, опять отправили нас. Первый-то год нас много с Варзуги молодежи-то отправили, 30 человек, а на Шовне нас было 18 девок да два мальчика, вот лес рубили. На лесоучастках рубили, на Туломе, там падун есть, 10 кило2метров, не доходя до падуна. А второй год была станция Куна и 30 кило2метров по озеру пешком. Вещички везут, мне тогда 21-й год был. В 52-м году была на ледоколе, в Архангельск туда ходили. Был у нас ледокол «Федор Литке». Я еще ребятам своим говорю, вот я на этом ледоколе ходила. Нас там оставили помощником повара, да в каютах убирались. Морского зверя промышляли. Моржа били каждый год. Щас-то их полно, никому не надо.
Ну а потом здесь разные работы были, куда пошлют, туда и идешь. На тонях сидели, пешком ходили везде. Не помню, когда самолеты начали летать, но почту раньше на лодках, на оленях возили.
Вот придем с лесоучастка в Кандалакшу, там день-два проживем, потом едем до Питкуля на поезде, там недолго, и с Питкуля идем до Умбы пешком и потом с Умбы опять идем пешком по деревням. Кто в Кашкаранцы, кто куда. Вот чапомлане, с которыми были на лесоучастке, говорят: «Мы раз сходили до Чапомы пешком с Питкуля, и больше мы не пошли», – и остались кто куда, кто замуж вышел. Вот так и ходили. Идем с Умбы до Кузреки, тут переночевка, с Кузреки идем до Кашкаранцев, потом с Кашкаранцев до Варзуги. А кто в Варзуге переночует и дальше идет. И не боялись, раньше столько не было медведей, как нынче, олени были, всяка живность.
Я сидела на Гремяхе, корова была. На тоневые участки уезжали в конце мая, со всей живностью, со всем скарбом садились в карбаса и на веслах, 8–10 километров, и жили по две семьи на тонях до декабря. В деревне-то оставались, на полях работали, овес сеяли, капусту, животноводство было, коровы были.
Зимой олени были в колхозе, сено из лесу возили, ягель, дрова заготавливали. В Золотицу ездили, тюленей били.
Ловили артелями, у кого-то в работниках были. Карбасы шили, смолили. Раньше в реке столько карбасов, качаются, а теперь резиновые лодки. Потом появились моторки.
До революции, если кто умудрился на сетки заработать, то был на коне. Обменивали на продукты.
Так-то неводами в море ловят, рюжи ставили, конечно, но ими не прокормишься. Щас-то один человек в деревне может ловить рюжей и все.
В колхозе дров рубили, шесть человек – 600 кубометров надо было, в 53-м году. Сталин умер как раз. А зима-то была холодна, ужас… А жили-то – колья наставят, да парусиной затянем, вот так и жили. Березовые рогальки поставим, березу, на березу крючки, на земле лист такой железный. Костер разводили, жердину, крючки на их положим, чайник и варили. На низу-то, на железяке, горит костерок. А зима така была холодна, утром встанем – волоса все замерзли, надышим-то дак, а холодно же: парусиной затянуто. На лесоучастках по полгода были. И тогда и машин-то не было, вот одни лошади. Вот скока нарубим леса, там кадровые еще, и все вывозим к морю или к реке. А на сплаве я не была, мы вот рубили и в конце апреля, 27-го заканчивали. План свой выполнили, все. Мы директору говорим: мы поехали домой. Он нас еще не отпускает: еще работайте. А мы план-то сделали уже. И хоть бы кто-нибудь поболел. Еще замуж выходили там, еще свадьбы были.
В 53-м году Сталин-то умер, как мы плакали. Зима-то холодная была, тогда еще поехали, Савватеич сказал нам, что Сталин умер, и мы давай плакать. Он говорит: девки (он нас так звал), не ревите, незаменимых у нас нет. Но жалели Сталина. Откуда мы что знали.
А во время войны на оленях почту возили по всему Терскому берегу, даже газеты возили.
В 49-м году здесь гидроэлектростанцию сделали, но хватало на деревню, киловатт стоил 1 копейку.
Жили, не тужили. На зиму уезжаю, квартиру мне дали по бумаге в Умбе. В ноябре уезжаю, а весной в мае сюда. Вертолет тут летает».
О колхозе
«Колхоз в 31-м организовали. У нас первым вступил Попов Ефим Архипович. Это дядя мой. В Варзуге, и пошел по деревне агитировать. Здесь-то побогаче были, потому что приходило судно с Архангельска. Кто рыбу наловит, продавали, обменивались. До Кузомени доходило судно, а там в Варзугу-то никто не зайдет – пороги. Но в Варзуге жемчуг доставали, их не зря звали фараоны. Ну кто-то богаче, кто как».
О Варзуге
«В Варзуге всю жизнь через реку ездили и в клуб, и в церковь, все через реку. На Успенской стороне вся работа была, ездили туда. На той стороне наши матеря еще картошку садили, потом перестали, на Успенскую сторону перешли.
Надо было через реку как-то ехать на работу, а тут перевоза нет, никакой лодки нет. Я до пояса разделась и босиком, надо было за карбасом. Поплыла, достала этот карбас и приехала.
В Варзуге я не помню, когда свет появился, после войны, наверное. Во время войны керосину еще не всегда было – с лучиной. У нас приезжали еще эвакуированные. Начнем писать, а лучина и сгорела. Придешь в школу – двойку ставят».
Об утраченной старине и наследии предков
«На месте церкви клуб был здесь, церковь сразу после революции разрушили.
А в Варзуге осталось Успенска да Петропавловска, а еще Афанасьевска, а еще была церковь Ильинска, но она разворочена. На Никольской стороне-то. Я давно в Варзуге не была, а тут приехала: одни трубы стоят. Церковь-то была там трехглава. Ильинска, Никольска, еще кака-то. В одной – склад, в серединной – магазин, в третьей – подсобка. А когда начался магазин, из церкви иконы уносили да все, а мы, дети, ходим за хлебом по карточке (тогда карточки-то были), старуха одна заходит в туалет (там туалет у магазина был), а в туалете большущая икона вместо пола. И я еще помню, что эта икона была, она толстая была, старуха-то открыла дверь, сразу не разглядела, а потом, как увидела, упала.
И вот я когда сюда приехала, у бабки был угол, там столько у ней было икон, сначала ни к чему, а потом стала избу мыть – Господи, где иконы-то, куда делись? Бабки не стало уже, и до сих пор не знаю, куда иконы делись, нигде не нашла. Куда они ушли – с ногами, наверное».
Малиновый закат
Я вышел на улицу. Только что прошел дождь, над деревней висела низкая до горизонта туча со стороны моря, очертания его терялись где-то вдали, отчего летний вечер глядел темно, неуютно, мокрые сапоги вязли в песке. Я прошел мимо здания бывшей церкви, теперь заколоченной и похожей на простую длинную избу. Мокрые камни отливали малиновым заревом небес. Горизонт наливался зрелостью измученного ненастьем солнца, будто кто-то держал за облачной ширмой яркий фонарь и освещал им путь в волшебную долину, где ярко блестела отмытая тундра и резвились белогривые кони. В какой-то момент облачная преграда рухнула, не в силах больше противостоять этому хлынувшему из-за туч свету, и вся округа озарилась огнем, вспыхнули под ногами гранитные плиты, огненный закат отразился от каждой трещинки и ушел в небо.
Малиновый закат вылепил силуэт Михайловской церкви, которая будто плыла над округой. Все зрелище длилось не больше десяти минут, но это заходящее солнце блеснуло надеждой, и ликовала беспокойная душа, вздохнуло облегченно морюшко, а солнце покатилось дальше по Терскому берегу, и разливалась вокруг брусничным соком тихая благодать.