Давно стоят на крутых берегах Пинеги прочные северные избы. Примерно с 1471 года. Издревле занимались здесь рыбными промыслами. Не забывали и сельское хозяйство: сеяли ячмень и овес. Еще в начале XX века в деревне было восемь мельниц. Конечно, Кулогоры знамениты своими пещерами, система пещер здесь одна из самых крупных на европейском Севере России. Их общая протяженность составляет около 16 километров.
Попадая в деревню, как-то сразу очаровываешься ее самобытной красотой, этим взлетом изб на холмистом берегу, высокими известняковыми горками, одну из которых местные почему-то зовут «Чипуш». На нем растет богородский цветок, или чабрец. Избы вторят вздыбленному пинежскому берегу, бегут за рекой в неведомую даль. Раньше за деревней было «катище». Скатывали лес для сплава, по Пинеге был распространен так называемый «молевой сплав».
Летним днем
Чикинская
В деревню Чикинскую на Пинеге удалось попасть не с первого раза. Автомобильной дороги туда нет, сама деревня на противоположном берегу реки, но привычный паром здесь тоже отсутствует. Все дело в том, что в деревне всего несколько человек, да и то летом. Так что самое надежное – зимой по льду. Вот зимой и получилось оказаться рядом с двумя деревянными храмами конца XIX – начала XX века (почти единственное, что осталось от деревни). Они же главная и уникальная достопримечательность этих мест. Особенно экзотично они смотрятся сейчас, когда посреди практически несуществующей деревни рядом стоят два довольно крупных храма, добраться до которых задача нетривиальная. Богоявленская церковь поставлена чуть позже своего более старшего соседа – примечательного Покровского храма, выполненного в стиле эклектики.
При советской власти храмы использовались как зернохранилища, а несколько лет назад, когда над Пинежьем пронесся ураган, зацепил он и эти храмы, причем довольно серьезно: в Покровской на землю упал купол, и обвалилась крыша, а в Богоявленской подкосились поддерживающие изнутри балки. Стоит сказать, что это уже третьи по счету церкви на этом месте. Их предшественницы были впервые поставлены тут в XVII веке, и по мере износа конструкции или пожара их заменяли новыми. Третье поколение оказалось последним.
Евгений Павлович. Пинежский «Робинзон»
Зимой, увидев на берегу рыбака, подошли познакомиться. Евгений Павлович, как позже выяснилось, зовут нашего нежданного собеседника, оказался гостеприимным хозяином, напоил нас горячим чаем, что оказалось весьма не лишним в морозный день. Так что назад мы уходили, обогревшись не только чайком, но и теплыми душевными беседами. Зимой Евгений Павлович в деревне совсем один, но не дает скучать рыбалка, да и, несмотря на относительную абстрагированность от Большой земли, в деревне есть проводной телефон, что при наличии сотовой связи сегодня выглядит диковинкой, а здесь это единственная ниточка во внешний мир.
Нехитрый рыбацкий быт
Самый надежный транспорт
Раньше это была крупная деревня с приходскими храмами, на службы сюда стекались со всей округи, поскольку в соседних деревнях были только свои небольшие часовни. Сейчас на правом берегу Пинеги от Чикинской до Кулогоры деревень не осталось, а это чуть больше 50 километров, а еще в советские годы жизнь здесь кипела, по Пинеге массово сплавляли лес, и деревнь было гораздо больше. Ну а сейчас среди «местного» населения преобладают медведи, о них и поведал несколько житейских историй Евгений Павлович.
Уходит солнце за Пинегу
«Медведи бродят возле деревни, народу-то нет, раньше техника ходила, а сейчас травища. На вездеходе едешь, он встанет – одна голова у него торчит. По полям бродят, там за лесом луга, по лугам бродят, два года назад, когда у них гон был, один чуть меня не задрал. У меня оба сына в отпуске были весной, а у них гон, у медведей, в конце мая – начале июня. Они на рыбалку поехали, а я дома, весной-то трава маленькая, думаю, дай посмотрю, что они там делают, поехал на мотоцикле через релку, километра три проехал, наверное. А там с озера вытекает ручей, а с Пинеги протока, с речки. Метров 200 осталось, один цилиндрик забарахлил, я остановился, хотел свечу менять. До озера метров 50, смотрю, Леха, сын старший, вылазит на берег. «Че приехал?» – «За рыбой!» – «Нету рыбы!» Поболтали, щас, говорит, лодку оставим и поедем домой. И я тоже собираться стал. К мотоциклу уже пошел, вправо глянул: коряга черная, вроде смотрел, не было. Коряга и коряга, иду дальше. Метров 10 до мотоцикла осталось, смотрю, а уже в 100 метрах коряга – медведь. Я решил его испугать, закричал, а он на меня пошел скачками, я до мотоцикла, заведется, нет на одном цилиндре, зажигание включил, гляжу. Уже приближается, я давай топать и кричать. Заведется, нет, зараза, осталось уже немного до медведя, мотоцикл схватил на одном цилиндре, дыму… Такая скорость у медведя, он не разворачиваясь, мимо в кусты как дернул, испугался дыму. Так бы смял, наверное, гон у них, а он черный, медведь, черные злые у нас, а с собой ничего, ракетницы никакой.
Храмовый комплекс. Церкви Покрова Пресвятой Богородицы и Богоявления Господня, XIX-начало XX века
Через неделю поехали на вездеходе за ГСМ, собака в кузове залаяла, Вовка грит: «Медведь, поехали». Медведь в кусты. Едем дальше, где мотоцикл ставили, снова собака залаяла, Вовка орет: «Медведица с медвежонком». И я, не глядя на разворот, смотрю, бурый уже стоит, и пестун годовалый, пестун-то за ручей побежал, она стояла-стояла, собака лает, смотрю: помчалась… Вот пока ехали, троих встретили.
Дорога к дому
Я на катере ходил, зимой на машине работал. Ходил здесь и в совхозе, тогда сплав был на Пинеге, леспромхоз в аренду брал буксир, все лето река сплавная была, в совхозе 30 километров сенокосы, только успевай перевозить с одного берега на острова, комбикорма возил, дороги-то не было, все по реке.
Весной я плавник собираю, валежник. У меня на озере бригада работает еще – бобры. Там завален весь берег. И рыбы не стало из-за них в озере, пугают, завалили все осиной. Раньше красная вода была, а щас серая стала. Их завезли сюда в 60-х, вот они и расплодились везде. Бобер-то вкусный, никто не ест, а я один ем, он как кролик, только отмочить надо. В каждом ручье их сейчас».
Мезень
И каждый впервые приехавший на Мезень, словно зачарованный, не может оторвать взгляд от тихой блестящей черно‑серой поверхности воды, от синеющего вдали леса, от красных, высоких, отвесных берегов, которые иногда вдруг неожиданно понижаются, только, казалось бы, для того, чтобы приютить деревушку, защитив ее от жестоких северных ветров. От Мезени веет эпосом, легендой. Она неповторимо прекрасна в холодную ветреную погоду, когда дует сиверко с мелкой пылью дождя, а по небу низко ползут, почти касаясь гребней волн, серые рваные тучи.
Большая Нисогора
Спелый закат
Мы бегали под проливным дождем, вода хлюпала в кроссовках, бодрящими струйками стекала за шиворот, заливала глаза… Но было все равно. Ведь стоит ли думать о таких мелочах, когда вокруг разворачивается настоящая драма.
Покровская церковь, начало XX века
Природный спектакль входил в кульминацию, когда грозовой фронт, пронесшийся над Мезенью, уходил прочь, запалив на прощание оранжевый костер в редеющих небесах. Река горела тихим огнем, вторя небесам. Кажется, сама Богородица прогнала прочь темные силы, и это краешек ее покрова пылает там, над далями мезенской Лешуконии, над заповедной северной тайгой и таинственной ширью русской души. И кажется, что тут ее дом, тут ее природный родничок, бьет из-под земли ледяным ключиком, бежит-торопится по камням да бурелому, разливаясь в теплую живую силу, без конца и без края.
Река горела тихим огнем, вторя небесам. Кажется, сама Богородица прогнала прочь темные силы, и это краешек ее покрова пылает там, над далями мезенской Лешуконии, над заповедной северной тайгой и таинственной ширью русской души.
И неудивительно, что церковь, рубленная здесь в начале XX века, именно Покровская. Стоит она на высоком речном берегу – мезенской щельи из красной глины, словно часовой, всматриваясь в речные просторы, встречая весны и провожая закаты, на ветрах и дождях всем невзгодам вопреки.
На высокой мезенской щельи
Утром в воздухе разлилось молоко, да так, что можно было резать его, как торт, или выпиливать, словно лед на реке зимой. Мокрое насквозь утро умылось росистыми травами, пропиталось раздольной влагой высокого берега Мезени.
Тягучесть пространства, его размерность обретают в тумане абсолютно тактильные свойства. Его можно потрогать, попробовать на вкус, наконец, раствориться, пройдя сквозь пелену.
Рассвет
Но вот туман начал кучковаться, клубиться, сбиваться в стайки, и мир начал потихоньку вырисовываться вновь, рождаться из небытия. Вот понеслись туманные капли, вот уже брызнули первые лучи, прожектором просветив остатки туманной перины, и мир, этот волшебный дивный мир, словно в проявителе, стал обретать знакомые очертания.
Вот они, те самые «молочные реки, кисельные берега». Вот она – сказка наяву. И придуманные когда-то в детстве образы вкусных речек, которые, казалось, можно выпить без остатка, оживают перед глазами. Выходит, что все это не выдумка воспаленного воображения, не игра слов, а настоящее чудо, которое можно потрогать руками.
И выплывший из тумана храм на обрывистом мезенском берегу не сон… Правда, не сон, это игрушечно-золотистое чудо, кажется, упало с небес. А может быть, все приснилось сладкой августовской ночью? Среди душистого сена, под светом далеких звезд, которые становятся в этот момент такими родными, словно светлячки в траве. Пройдет минута, и скроется в тумане «прекрасное далеко», уплывет этот дивный мир, оставив в ладонях мокрый след да прилипший к сапогу осиновый листок…