Погост, согласно словарю Даля, состоит из «нескольких деревень, под общим управлением и одного прихода». В Древней Руси – место, где останавливались и торговали купцы.
Волшебство летнего заката
В ожидании весны
Оно стало для меня неким символом быстротечности времени, хрупкости всего нашего деревянного зодчества. Но дело не в Ильинской церкви, стройной свечой рвущейся в небесную высь, этой вселенской вертикали, собирающей пространство реки и ближайшего леса в единое целое. Без нее мигом рухнет округа, сожмется ландшафт, станет плоским и скучным пейзаж.
Ильинская церковь, конец XVII века
Рядом с шатровой Ильинской красавицей до недавнего времени располагалась поставленная здесь в конце XIX века церковь Тихвинской иконы Божьей Матери, остатки которой еще были здесь с десяток лет назад. Каждый приезд оказывалось, что руин на месте бывшей церкви становится все больше, и сама она превратилась для меня в образ безвозвратно уходящего от нас храмового деревянного зодчества. Конечно, сложно сравнивать столь разные исторические периоды, ведь Ильинский храм возводился на рубеже XVII и XVIII веков, а к концу XIX века даже сами бревна, строительный материал значительно отличались от того, что было за два века до. Тем не менее спасти Тихвинскую не удалось. Так и стоят бок о бок эти два храма – порушенный и сохраненный, словно показательный образ северного зодчества и назидание нам: дескать, смотрите, как может статься с нашим наследием.
Река Саминка
Спокойное и удивительно тихое место, если учесть, что современная трасса проходит совсем рядом с деревней. Умиротворенная речка и старые избы рассыпались, как бусинки, по берегу. Саминский Погост умеет удивлять и почти всякий раз кажет свои красоты путнику. И ядреными закатами белых ночей, и белоснежными сугробами в солнечный зимний день, и стремительным разбегом осеннего листа, кружащим вальс торопливой северной осени.
Заонежье
Редко бывает совершенно спокойно бурное Онежское озеро. Но случилось так, что, когда мы ехали, не было ни малейшей зыби. Оно было необыкновенно красиво. Большие пышные облака гляделись в спокойную чистую воду или ложились фиолетовыми тенями на волнистые темно-зеленые берега. Острова словно поднимались над водой и висели в воздухе, как это кажется здесь в очень тихую теплую погоду.
Космозеро
Еще одна интересная история связана у меня с заонежскими деревнями. А интересна она тем, что вышла, можно сказать, случайно.
Несколько раз проезжал я мимо старинной деревни Космозеро, точнее, даже не мимо, а прямо через деревню – одна из грунтовок Заонежья проходит аккурат по деревенской улице. А однажды получилось так, что ночевать нам пришлось прямо на берегу одноименного озера Космозеро, посреди деревни. Возле воды лежала перевернутая вверх дном старая, отслужившая свой век деревянная лодка, причем шита она была явно вручную. «Вот было бы здорово вживую встретить мастера, который такие лодки делал», – подумалось мне тогда. Тут вдруг к нам подходит местный мужичок. Он узнал, откуда мы, разговорились. Спрашиваю его: «А остались у вас еще мастера, кто такие лодки делал?» И понимаю, что вопрос скорее риторический, история давняя, где уже сейчас таких людей застать… Но тут вдруг мужичок показывает рукой куда-то вдаль: «Во-он, видите там зелененький домик, вон там живет мастер, это ведь его лодка лежит на берегу, можете к нему сходить». Сказать, что я обрадовался, – это ничего не сказать. Пообщаться лично с человеком, который шил деревянные лодки более полувека назад! Да это же просто какое-то дикое везение. Таких людей сейчас осталось… ну просто по пальцам пересчитать можно, это живая история, которая уходит прямо у нас на глазах.
Деревенский берег
И вот мы уже в гостях у Николая Алексеевича в старой избе, в мастерской, среди никому уже не нужных уникальных деревянных инструментов, которые сейчас можно увидеть разве только в музее. И оживает история, которой не найти в учебниках.
Уже зимой отправляю старому мастеру его фотографии на память. Минул месяц, и моя бандероль вернулась мне же обратно, хотя отправлял в город, зиму Николай Алексеевич коротает там. Телефонного номера его у меня не было, и в голову полезли всякие мысли – почему же вернули посылку?
Пару лет спустя вновь оказался в Космозере и, разыскав избу Николая Алексеевича, поспешил к калитке. Спустя некоторое время дверь отворилась, и на пороге показалась невысокая фигура. Старичок пристально рассматривал непрошеного гостя и, подойдя ко мне, не сразу узнал, но видя, что зову его по имени-отчеству, немного оттаял и вспомнил нашу беседу двухгодичной давности.
В первую же нашу встречу мы стояли посреди пыльных рубанков, струбцин, деревянных дрелей, фуганков, запчастей старых лодок… При этом почти все лежало на своих местах, как будто лишь вчера закончилась эта удивительная песнь дерева и эхо последних нот еще гулко отдается озерными берегами, бежит по холмам, торопится вернуться обратно. Вот что он рассказал в ту встречу.
Николай Алексеевич. Лодочных дел мастер
О себе и семье
«Здесь и родители жили, и мы родились, здешние, со своей деревни все. Щас людей нет, старые умерли. Раньше в столярке делали окна, двери, шкафы, делали паркет для школ. Я в 51-м году начал работать, блоки оконные, дверные, шкаф, если потребуется в контору, тумбочки, стулья… С ФЗО были четыре человека присланы здесь работать, потом и научили меня. ФЗО – это училище в Петрозаводске, столярное. Теперь нету столярной мастерской нигде. Время вышло. Сам старый стал, и мастерская старая стала. Сейчас ничего не делаю, по хозяйству только маленько, огородик маленький разработанный, посажу картошечки немного, да и все. Тяжело, было бы здоровье, а щас у нас в деревне ни одного столяра не стало, никто не хочет столярным делом заниматься, все на готовленном, купленном».
Николай Алексеевич и его старинное ремесло
Он периодически брал в руки то разных мастей рубанки, то какие-то старые заклепки и кованные вручную гвозди, и тихо лились на свет Божий воспоминания.
«В свое время много финны домов сожгли. Школу уже наши потом сожгли. Во-он тот двухэтажный дом – наверху финны жили, а внизу тюрьма была. В окнах там сделаны для воздуха открывашки такие. А в пять часов или в шесть был комендантский час. Для взрослых была тоже тюрьма. В Космозеро приехали они, забрали всех коров. Потом каждый месяц масло нам давали и галеты. Мы таких, конечно, здесь и не видели в то время. Сколько человек, столько и галет давали. Не обижали сильно. Здесь только вот домишко был, небольшой лагерь был. А в большом доме поодиночке сидели.
Я помню, зимой мы жили в одной половине – в другой половине бросили тех, кто в тюрьме был, к нам жить. Ночью стучатся, отец наш инвалид был, на войне не был, он открыл двери. Нас с печки выгнали, они на печку легли. Отцу сказали, во сколько их разбудить, чтобы они ушли. А потом сказали: «А вы знаете, что он партизан пустил?» Мол, если бы кто донес, что пустили партизан, плохо было бы. Не знаю, сколько человек их было, но на печку они уместились».
О лодочном деле
«Так-то лодочные мастера все в Кижах. Кижанки лодки назывались, у нас тоже подобие кижанок. Обычно сосны использовали, а так, что попадется. Сосны рудовые только чтобы. Значит, здоровая, не мяндовая. Есть сосны, сердца мало, а остальное мянда. Не пойдет такая. Надо, рудовая чтоб была. Мастеровые люди пилили бревна полностью. Посмотришь, какая доска получше, такую и брали. Подбираешь бревна немного кривые, чтоб загибать легче было.
Николай Алексеевич
Сначала матицу делаешь – нижнюю доску. А потом уже к этой доске начинают пришиваться доски. И так движется помаленьку. Где-то сколются, выкинешь…»
Сидящая неподалеку хозяйка избы добавляет: «Дед наготовил досок на последнюю лодку, так и не сделаны лежат, сам уже занемог, да и некуда делать…»
Мне всегда интересно, какие деревья больше шли на лодки, благо лес-то вот, совсем рядом.
«Килевая часть больше из ели, а доски сосновые. Матица идет одна планка, а потом доски крепятся к носу и корму. Корни только выбираешь, а другой раз попадется саморослая такая, кривая елка.
Бани
Январский вечер в деревне
Вечерами после работы шили, когда время есть, делаешь. В Кижах шили за два дня мужики мастеровые, у них все причиндалы. А мы начинали делать, так и не знаешь чем прижать доску к доске. Надо, чтоб шинки были деревянные. И гвозди тоже были. Потом смолили смолой. Смолу продавали даже. Раньше смолу из корней сосновых жгли. В печках специальных. В Ламбасручье были смолокурки, все оттуда брали. Как весна начнется, так смолу привозили, мы брали ведрами».
О церкви
Слово вновь берет хозяйка, но тут ей видней: «В церкви служб нету, только если упокой делают, то с Великой Губы приезжают. До этого клуб был в церкви. Я 15 лет там работала, сначала уборщицей, потом киномехаником. Потом клуб рядом построили, где деревья-то растут. А совхоз как разорился, клуб продали, и все. Теперь в деревне и клуба нет, ничего. Рядом другая церковь была, так сожгли в войну. Церковь, когда реставрировали, была высокая, на целую юбку ниже опустили, шатер ниже стал. Может, так и надо, не знаю, но была высокая».
Церковь Александра Свирского, XVIII век
Николай Алексеевич говорил медленно, с хрипотцой в голосе и после каждой пары предложений брал паузу, будто тщательно обдумывал речь. Разговорить его было непросто. В конце я попросил его вспомнить еще что-нибудь о прошлом деревни.
О деревне
«У нас клуб с батареями был, тепло было, электрик был. Все праздники у нас справляли в клубе. День строителя, День сельского хозяйства, День животновода. А потом продали за 15 тысяч, разобрали, в Петрозаводск. Дык совхоз разорился, одни долги были. В последнее время вместо денег буханки хлеба давали. Это в 90-е годы было. Раньше жил тут иконописец Абрамов, а дом его перевезли в Великую. Так-то мы тут на лето, в ноябре уезжаем в Медвежьегорск. Я бы и зимой здесь жил, да бабка туда тянет. Здесь как-то веселее…»
Закат над старинной избой
Кижанки, водлозерки, карбаса, шитики, соймы, кочи, мезенки, зырянки… всего и не перечислить. Сколько было их на Русском Севере! Рожденные из таежных недр, сшитые умелыми мужицкими руками. А ведь пойди еще найди нужный корень на кокору, заготовь, вывези.
Сколько труда, сколько теплоты душевной через эти натруженные руки и топорище. Почему-то вспомнились енисейские охотники, поднимающиеся на длинных деревянных лодках по бурным таежным рекам на промысел, или поморские мужики, идущие по студеному морю в шторм к матерому берегу, в тепло рыбацкой тони. И шитый вручную карбас здесь не просто транспорт, но живая часть ходящих под ногами пенных волн и бурой утробы морских или озерных глубин. И нет ничего ближе и роднее этих срощенных плах, скрипящих уключин и просмоленного борта, который и кров, и постель, а порой и последний приют этой нелегкой рыбацкой долюшки.