морье
В летние месяцы, как время придет на полночь, солнце сядет на море, точно утка, а не закатится, только снимет с себя венец, и небо загорится жемчужными облаками. И вся красота отобразится в водах. Тогда ветры перестанут и вода задумается. Настанет в море великая тишина. А солнце, смежив на минуту глаза, снова пойдет своим путем, которым ходит беспрестанно, без перемены. Светлого летнего времени любим и хотим, как праздника ждем. С конца апреля и лампы не надо. В солнечные ночи и спим мало. С августа белые ночи меркнут. Вечерами сидим с огнем. От месяца сентября возьмутся с моря озябные ветры. Ходит дождь утром и вечером. В эти дни летят над городом, над островами гуси и лебеди, гагары и утки, всякая птица. Летят в полуденные края, где нет зимы, но всегда лето.
Вирма
Старинная деревня Вирма – одна из тех, что, будучи поморской, стоит не на берегу Белого моря, а в устье одноименной реки, по обеим сторонам которой расположились рядком избы. Совсем небольшие по меркам Пинеги или Мезени. Трудно найти в поморских деревнях раскидистые шестистенки по шесть-семь окон в ряд. Главным было сберечь тепло да укрыться от всепроникающего Севера. Морской берег в этих местах низменный, болотистый, и просто так до моря не дойти, только по реке выходить. Но если задует с моря Сиверко, то уж проберет до костей.
Болотистые берега Белого моря
Летним деньком
Как и во многом в Поморье, в Вирме никогда не сажали огороды, а занимались солеварением и рыбой. Здесь проходил древний поморский тракт, здесь были лагеря гулага, чего здесь только не было…
Церковь Петра и Павла, конец XVII века
Помню, как впервые добрались в Вирму уже под вечер. Серые окна домов уныло глядели в реку, открывались глинистые берега, начинался отлив. Июнь – незабываемое комариное время. Комар в Вирме жирный, взращенный на местных болотах. Как будто специально поджидал именно нас. Что ж, аппетитный ужин в виде двух путешественников был подан вовремя. Плотные стада комариного братства обступили со всех сторон, а чуть позже к пиршеству присоединилась мошка. И естественно, полный штиль. Перекусить забрались прямо в машину, чтобы хотя бы немного передохнуть от нескончаемой атаки. Места вокруг болотистые, вот и комару здесь вольготно, особенно в такой тихий вечер.
Завершение зимнего дня
… и начало нового
На следующий день возле храма увидели пожилую, при этом элегантную и весьма бодрую женщину в шляпке, которая что-то рассказывала своим гостям. Мы невольно встали рядом открыв рты. Тамара Федоровна, как позже выяснилось, зовут нашего нежданного гида, с упоением рассказывала об истории и архитектуре храма, а потом повела нас внутрь, где уже запели резные колонны Петропавловской церкви и оживали полная драмы история этих мест и людские судьбы.
Пока Тамара Федоровна водила нас по храму, на деревню набежала тучка, и вскоре послышался шум быстрого летнего дождика – не зря с вечера так свирепствовали комары.
Мы стояли на крылечке, пережидая, когда стихнет ливень, под аккомпанемент которого лились рассказы и воспоминания, некоторые из которых будоражат душу.
Тамара Федоровна. Поморские сказы
О храме Петра и Павла
«Пристройка тут в 1632 году построена, и там второй алтарь Зосима и Савватия – основателей Соловецкого монастыря. А в той части, где шестикубовая церковь, – алтарь Петра и Павла.
Вокруг церкви лежали кресты тех людей, которые служили тут, пономарь – их хоронили в ограде церкви. Мне было 8–9 лет, кресты подгнили и лежали на земле, и мы по ним как по лестнице заглядывали в эти окна. Здесь были золотые хоругви, висели позолоченные, шелковые платки, покрывала. Я папу спрашивала, он в Соловецком монастыре был год мальчиком отдан, послушником, он все молитвы знал, он даже сына моего крестил одного, отца отпевал. Он говорил, что раньше, когда хоронили человека, покрывало, которым он был покрыт в гробу, снимали и приносили в церковь на 40 дней, на полгода, на год или на совсем, и тут они оставались. И они висели тут красивые, я помню, когда маленькие мы заглядывали.
Поморская изба
Когда установилась Советская власть, церковь была закрыта совсем. В 25-м году разрешили бабушкам вести службу – папа говорил. Потом появился и священник, и в 38-м году он был арестован, увезен, и как с ним расправились, я не знаю. Рядом стояла колокольня, ее разрушили. Мои старшие сестры – одна 26-го года, другая 28-го – помнят ее. Старшей-то нету живой, а 28-го года в Петрозаводске живет, ей 90 лет скоро будет, она помнит эту колокольню. А я помню только, что рядом с колокольней стоял сарай, у которого крыша выступала над зданием, и под ней висел вот такого размера колокол. Он считался как пожарный, потому что в этом сарае стояла ручная помпа, а потом исчез этот колокол, и вместо колокола висел кусок рельса. Колокольню разрушили в 38-м.
Когда рушить церковь хотели первый раз, говорят, залезли даже наверх люди, и началась гроза, ударила молния, и они все спустились и ушли, не стали рушить. А к мужику одному пришли – НКВД – тройка. Его спросили, почему не пошел церковь рушить? Он говорит, я ее не строил, рушить не пойду. Сделали обыск, нашли дробовик, арестовали и расстреляли. В 91-м году только реабилитировали.
Вот тут – оклад. Написано: этот оклад сооружен на средства прихожанки, крестьянской вдовы Екатерины Антипьевны Дементьевой. Она была вдова, и ей угрожало несчастье – они сено косили на островах, у нас же сенокосы все на островах. Во время отлива с острова на остров можно было пешком пройти. А вода, прилив пошел, и они боялись, что не успеют, молилась, чтоб сохранить жизнь, и вот сделали вот этот оклад.
Кстати, Соловки на той же долготе, что и Иерусалим, и Вирма на той же долготе – Вифлеемский меридиан».
О судьбе деревни
«Северная война закончилась в 1720 году. В 1702 тут шведы вовсю хозяйничали. Вот они Сумскую церковь разгромили, а Кемский не смогли собор. А в Вирме, говорят, ограбили церковь шведы и пошли на край села делить золото, и на них упала скала, и всех придавило. До сих пор так и называют скалу – Немецкая щелья.
Староверы не подчинялись установкам, себя жгли. В Канаде, Сибири полно староверов. Староверы молились двумя пальцами, Петр Первый сказал: для меня молитесь хоть всей пятерней, только платите налог.
Мой прапрадед старовер был, ушел в Выговскую пустынь. Как папа говорил: «Они с женой собрали две подводы скарба и уехали».
Рядом село Сумский Посад. Река течет Сума, и там в конце, где впадает в море, – остров Сумостров. Река Выг впадает в море – Выгнаволок. Река Кузрека – Кузостров. По Вирме просто остров зовут. Наши предки считали, что Сумостров ближе к Вирме, чем к Сумпомсаду».
Об этнографии
«Здесь вода морская – два раза в сутки отлив и прилив. Куйпога – самый малый отлив, а прилив – это полная вода. А морянка, когда ветер северный, северо-восточный или северо-западный, три ветра. Дует, холодрыга такая, я раз в хлев зашла: овцы утонули, первый ряд домов, дак. А на островах у нас какая красота…
Знаете, здесь чем занимались люди? Тут варничные были – одна с Сухонской стороны, есть с Сумской стороны. Здесь же богато люди жили. Соль варили. Находили црены, это шведское название, – такие огромные котлы, на костры ставили, наливали водой, кипятили воду и потом со стен соскабливали соль. На островах соль варили.
На отливе
Здесь ничего не ростили, даже картошку. Здесь после морянки, когда стихает ветер, если не было дождя, вечером мороз – вся картошка, ботва черная. Ездили в соседние деревни, там покупали картошку, здесь только рыба, коровы, овцы…
Вода тут из речки. Сначала Мельничный порог, потом Столбовой, там электростанцию строили, мы в школе на экскурсию ходили, потом идет Кривец, он 700 метров, такая извилина, потом дальше Вертячая, Падун Меньшой, Падун Большой. Дальше Гремиха еще есть. Ходили там кумжу ловили. У всех лодки, каждый садился и на веслах ехал туда, набирал воды, потому что соленая вода. Когда моряна, вода приходит большая, она даже во время отлива не уходит, и соленая вода мутная, зато теплая. Берег во время отлива весь солнцем нагрет, и вода, когда придет, она от этого берега теплая».
О рыбаках
«Рыба – кумжа, семга, камбала, навага, корюшка. Папа говорил, что навагу возили в Москву, корюшку – в Питер.
На Мурмане, когда ходили рыбачили, наш колхоз в советское время жил в Гаврилово. Папа в 22-м году закончил мореходку, в Сумпосаде было мореходное, основано Ворониным – такой знаменитый капитан был, помните. Челюскин спасал, Воронин – он же из Сумпосада. Их шесть братьев было, все капитаны были. Открыта там была мореходная школа, и папа мой в 21 год закончил эту мореходку, капитаном мелких судов был. Потом в Архангельске он сдавал экзамены, у меня диплом сохранился, он там три месяца учился, стал капитаном маломерных судов, и он до 38-го года ходил капитаном, потом потерял зрение и просто рыбаком рыбачил на Мурмане. Там и Поньгомские, и Гридино. Виримский колхоз назывался «Труженик», они в Гаврилово стояли. Папа умер в 75-м году, до 47-го года он в море ходил. Война началась, но у него бронь была – рыбаков не брали, чтобы они на Мурмане рыбачили, – и на войну он не попал.
Война началась, мне два года было. У нас в доме жили два офицера – дядя Леша и дядя Федя. У них был патефон, они ставили всякие пластинки. Я заглядывала, где мембрана убиралась, думала, маленькие человечки поют (смеется)».
О местной топонимике
«Ветер – север есть север. Побережник – мокродырый, обедник. Потому что юго-восточный – всегда дождь идет. Юг – это горный, юго-западный – шелоник, запад и северо-западный – полуночник. В Нюхче немножко по-другому говорят. Про чай. В Вирме, я помню, говорят: «Не поешь три щечки – дак попьешь чаечку, а не попьешь чаечку – дак не поработаешь». Женщины мужей на Мурман отправляли рыбачить на весь сезон, а сами косили горбушами. Представьте, весь день косили. Да на веслах ходили в море, четыре женщины: одна на корме правит, а одна с парусом, и шнек то туго натянут, то ослабнут.
«Ветер – север есть север. Побережник – мокродырый, обедник. Потому что юго-восточный – всегда дождь идет. Юг – это горный, юго-западный – шелоник, запад и северо-западный – полуночник».
Один в поле
Еще в Вирме так говорили: «Чай пьют кума у кумы – в гости пришла. Налей ты мне еще! – Пей, кума, пятнадцатую, я ведь не считаю». А в Нюхче, мне рассказала Нюхоцкая, у них так говорили: «Сидит кума. Ну, кума, налей ты мне третью. – Седьму, кума, седьму, мне воды не жалко, а правда краше солнца, седьму, кума, седьму».