ьше ничего не слышали о нем, пока их не попросили опознать его тело.
Грант спросил, нет ли у них фотографии Шарля. Да, есть несколько; но, конечно, они сделаны, когда Шарль был гораздо моложе.
Они показали Гранту фотографии, и он понял, почему мертвый Билл Кенрик мало отличался от того Шарля Мартина, которого помнили его родные. Когда индивидуальность, которую придает жизнь, гасла, один худой молодой брюнет с яркими бровями, впалыми щеками и прямыми волосами оказывался очень похож на другого такого же молодого человека. У них даже могли быть глаза разного цвета. Родители получили извещение, которое гласило: «Ваш сын умер в результате несчастного случая; пожалуйста, опознайте его тело и займитесь похоронами».
Родным, которых постигла тяжелая утрата, отдают документы и вещи их умершего сына и просят подтвердить, что владелец всего этого – их сын. В их головах не возникает никаких вопросов, они принимают все, что видят, а видят они то, что ожидают увидеть. Им не придет на ум спросить: а у этого человека глаза голубые или карие?
Как и следовало ожидать, вопросы в конце концов начали задавать Гранту. Почему он интересуется Шарлем? Не оставил ли Шарль какие-нибудь деньги? Может быть, Грант ищет законных наследников?
Нет, Грант обещал навести справки о Шарле по поручению одного приятеля, с которым Шарль был знаком, когда они оба работали на берегу Персидского залива. Нет, он не знает, что было нужно этому приятелю. Он понял так, что речь шла о будущем партнерстве.
Семья Мартин высказала мнение, что приятелю повезло.
Они угостили Гранта арманьяком, кофе с маленькими печеньицами, покрытыми сахарной глазурью, и пригласили приходить еще, когда он опять окажется в Тулоне.
На пороге, уходя, он спросил, нет ли у них каких-нибудь бумаг их сына. Только личные, ответили они: его письма. Спросить официальные они и не подумали; несомненно, все это еще в марсельской полиции, которая первой связалась с ними, когда случилось несчастье.
Так что еще какое-то время ушло на установление дружеских отношений с марсельскими властями; но на этот раз Грант не тратил сил на сугубо неофициальные методы. Он предъявил свои документы и попросил, чтобы ему одолжили бумаги Мартина. Грант выпил предложенный ему sirop и написал расписку. А потом успел на самолет, который во второй половине дня в пятницу улетал в Лондон.
У него оставалось еще два дня. Точнее, один день и воскресенье.
Когда он летел обратно, Франция по-прежнему выглядела как драгоценность, вышедшая из рук ювелира, а вот Британия, оказалось, вообще исчезла. Знакомые контуры западноевропейского побережья – а за ними ничего, кроме океана дымки. Карта земли выглядела очень странно и неполно без привычных очертаний этого столь обособленного острова. Предположим, этого острова никогда не было: насколько иначе развилась бы мировая история? Это была захватывающая мысль. Чисто испанская Америка, например. Французская Индия; Индия без «цветного барьера», с таким смешением рас, что страна потеряла свою индивидуальность. Голландская Южная Африка под властью фанатичной церкви. Австралия? Голландцы из Южной Африки или испанцы из Америки? Это несущественно, решил Грант, поскольку любая нация в ряду поколений стала бы высокой, стройной, сильной, упрямой, произносящей слова протяжно и в нос, скептичной и не поддающейся уничтожению.
Они нырнули в океан облаков, а выйдя из него, увидели Британию. Очень земное, слякотное и будничное место, чтобы изменить историю мира. Постоянная морось пропитала землю и воздух. Лондон выглядел как акварель в серых тонах, на которую нанесены пятна масляной киновари – там, где насквозь промокшие автобусы мелькали в тумане.
В отделе дактилоскопии горели все лампы, хотя вечер еще не наступил, и Картрайт сидел в той же позе, в какой Грант его последний раз видел – в какой он его всегда видел; выпитая до половины чашка остывшего чая стояла у его локтя, а на блюдце было полно сигаретных окурков.
– Могу я быть вам чем-нибудь полезен в этот прекрасный весенний день? – спросил Картрайт.
– Можете. Мне бы очень хотелось узнать одну вещь. Вы когда-нибудь допиваете чашку до конца?
Картрайт задумался.
– Если по-честному, не знаю. Берил обычно забирает ее и наливает свежего. Еще какое-нибудь дело? Или это просто светский визит?
– Да, еще кое-что. Но в понедельник вы уже будете работать на меня, так что не давайте вашему чувству благотворительности разыграться вовсю.
Грант выложил на стол документы Шарля Мартина.
– Когда вы сможете проверить это?
– Что это? Французское удостоверение личности? А зачем вам – а может, это тайна?
– Просто я последний раз поставил на лошадь по кличке Чутье. Если выпадет выигрыш, я вам все расскажу. А отпечатки заберу завтра утром.
Грант посмотрел на часы и решил, что если у Теда Каллена сегодня свидание с Дафной или с другой особой женского пола, то в настоящий момент он, наверное, принаряжается у себя в номере. Грант покинул Картрайта и пошел искать телефон, по которому можно было поговорить, не боясь, что их подслушают.
– При-и-и-вет! – радостно заорал Тед, услышав голос Гранта. – Откуда вы говорите? Вы вернулись?
– Да, вернулся. Я в Лондоне. Тед, послушайте, вы сказали, что никогда не встречали никого, кого бы звали Шарль Мартин. А может быть, вы знали его под другим именем? Вы не можете вспомнить какого-нибудь дельного механика, очень хорошо разбирающегося в автомашинах, француза, который бы немного походил на Билла?
Тед задумался.
– Нет, кажется, не знаю ни одного механика-француза. Знал одного шведа и одного грека, но ни тот ни другой нисколько не были похожи на Билла. А что?
– Дело в том, что Мартин работал на Среднем Востоке. И могло случиться, что Билл взял у него документы еще задолго до того, как приехал в Великобританию. Мартин мог продать их ему. Он был – а может, он и жив – очень ленив и, вероятно, крепко нуждался в деньгах, когда не работал. А поскольку там мало кто беспокоится о своих документах, он мог с легкостью загнать их.
– Угу, мог. Там чужие документы обычно ценятся больше, чем твои собственные. Легче выкрутиться, понимаете? Но зачем Биллу покупать их? Билл никогда ничем не занимался на стороне.
– Может, из-за его некоторого сходства с Мартином. Не знаю. Во всяком случае, вы сами никогда на Среднем Востоке не сталкивались с кем-нибудь, кто мог бы быть Мартином?
– Насколько я помню, ни разу. А что вы узнали от Мартинов? Что-нибудь полезное?
– Боюсь, нет. Они показали мне фотографии, из которых стало ясно, насколько их сын был бы похож на Билла, если бы был мертв. Все это мы уже знали раньше. Плюс еще тот факт, что он уехал работать на Восток. Есть отклики на объявления?
– Пять.
– Пять?
– Все от парней, которых зовут Билл Кенрик.
– О-о. Спрашивают, в чем дело?
– Угадали.
– И ни слова от кого-нибудь, кто бы знал его?
– Ни звука. Похоже, и со стороны Шарля Мартина тоже ничего. Утонули мы, а?
– Ну, скажем, барахтаемся. У нас в активе осталась еще одна вещь.
– Да? И что это?
– Время. У нас есть еще сорок восемь часов.
– Мистер Грант, вы оптимист.
– С моей профессией приходится быть оптимистом, – ответил Грант, однако особого оптимизма он не ощущал.
Он ощущал вялость и усталость. Он был на грани того, чтобы пожалеть, что он вообще когда-то что-то услышал о Билле Кенрике. Пожалеть, что он не прошел по поезду в Скооне на десять секунд позже. Через десять секунд Йогурт понял бы, что перед ним мертвый человек, закрыл бы дверь и пошел за помощью; а он, Грант, прошел бы по пустому коридору и вышел бы на платформу, даже не подозревая, что существовал молодой человек по имени Билл Кенрик. Он и не узнал бы никогда, что кто-то умер в поезде. Он поехал бы с Томми к холмам, и никакие слова о поющих песках не нарушили бы его отпуск. Он бы мирно ловил рыбу и спокойно закончил бы свой отпуск.
Может быть, слишком спокойно? Имея слишком много свободного времени на мысли о самом себе и о своем рабском подчинении иррациональному. Слишком много времени, которое бы он тратил, следя за собственным мыслительным и духовным пульсом.
Нет, конечно же, он не жалел, что услышал о Билле Кенрике. Он в долгу перед Биллом Кенриком до конца своих дней, и он выяснит, что превратило Билла Кенрика в Шарля Мартина, даже если на это уйдет весь остаток его жизни. Вот только хорошо бы выяснить это прежде, чем его поглотит ожидающая с понедельника жизнь со всем, что она потребует.
Грант спросил, как Дафна, и Тед ответил, что как компаньон женского пола она обладает огромным преимуществом перед всеми, кого он знал до этого: она довольствуется очень малым. Если ей дарят букетик фиалок, она радуется, как другие девушки – орхидеям. Тед высказал весьма разумную мысль, что она никогда не слышала об орхидеях, и, что касается его лично, он отнюдь не намерен знакомить ее с ними.
– Похоже, она очень домашняя. Берегитесь, Тед, а то она уедет вместе с вами на Средний Восток.
– Пока я в полном сознании, этого не будет, – ответил Тед. – Ни одну женщину я с собой на Восток не возьму. Мне не нужно, чтобы какая-нибудь девчонка вертелась вокруг, наводя суету в нашем бунгало. Я хочу сказать, моем бун… я хочу сказать… – Он умолк. Разговаривать неожиданно стало трудно, и Грант распрощался с Тедом, пообещав позвонить, как только будет что-то новое или в голову придет какая-нибудь идея.
Он вышел в мокрый туман, купил вечернюю газету и, сев в такси, поехал домой. Газета была «Сигнал», и вид привычных заголовков напомнил Гранту завтрак в Скооне четыре недели назад. Он снова подумал, насколько постоянен набор заголовков. Заседание кабинета, труп блондинки на Мейда-Вейл, скандал на таможне, ограбление, приезд американского актера, уличное происшествие. Даже заголовок «Крушение самолета в Альпах» звучал достаточно обычно и мог быть расценен как постоянный.
«Вчера вечером жители высокогорных долин в Шамони наблюдали пламя, вспыхнувшее на снежном склоне у вершины Монблана».