На Бритт-лейн, 5, Гранту пришлось позвонить дважды, прежде чем ему открыли, и это был не любезный Махмуд, а высокая женщина в войлочных шлепанцах.
– Мистер Ллойд дома? – спросил Грант.
– О, мистер Ллойд уехал в Камберленд на день-два.
– В Камберленд! Когда он уехал в Камберленд?
– В четверг, во второй половине дня.
– А когда он должен вернуться?
– О, они уехали только на один-два дня.
– Они? И Махмуд тоже?
– Конечно, и Махмуд. Мистер Ллойд – он никуда не ездит один, Махмуд всегда сопровождает его.
– Понятно. Не могли бы вы дать мне его адрес?
– Я бы дала, если бы знала его. Но они не просят пересылать письма, когда уезжают только на пару дней. Хотите оставить записку? А может, еще зайдете? Они почти наверняка вернутся сегодня к вечеру.
Нет, записки он оставлять не будет. Он зайдет еще. Его имя – это не важно.
Грант чувствовал себя как человек, который слишком резко затормозил и на него налетел сильный шквал ветра. Выйдя и направившись к машине, он вспомнил, что минут через пять Тед Каллен тоже прочтет газету, если уже не прочел. Он поехал обратно домой, и в прихожей его встретила миссис Тинкер, которая, увидев его, вздохнула с облегчением.
– Слава богу, вы вернулись. Этот мальчик-американец звонит без конца, вроде что-то ужасное произошло. Я не могла взять в толк, о чем он думает и про что говорит. Он просто как с ума сошел. Я говорю: «Мистер Грант позвонит вам сразу, как придет», но он не мог оставить телефон в покое. Кладет трубку и тут же снимает ее. Я бегала от раковины к телефону и обратно, как…
Телефон зазвонил.
– Вот! Это опять он!
Грант взял трубку. Это действительно был Тед, и он был именно в таком состоянии, как говорила миссис Тинкер. От возбуждения он бессвязно бормотал.
– Он врал! – повторял он. – Этот тип врал. Конечно же, Билл рассказал ему обо всем!
– Да, конечно рассказал. Послушайте, Тед… послушайте… Нет, вы не можете пойти и дать ему под дых… Да, конечно, вы попадете к нему в дом, я не сомневаюсь, но… Послушайте, Тед! Я был у него дома… Да, так рано. Я прочел газеты раньше, чем вы. Нет, я не пристукнул его. Я не мог… Нет, не потому, что я сдрейфил, а потому, что он в Камберленде… Да, с четверга… Не знаю. Надо подумать. Дайте мне время до ланча. Ведь вы вообще доверяете моему мнению? Тогда вам придется довериться мне и в этом. Мне нужно время, чтобы подумать. Обдумать некоторые доказательства. Как обычно. Я расскажу все в Ярде, конечно, и они, конечно, поверят мне. Я имею в виду – про посещение Биллом Ллойда и про то, как Ллойд лгал мне. Но доказать, что Шарль Мартин был Биллом Кенриком – это совсем другое дело. До ланча я буду писать отчет для Ярда. Приходите к часу дня, и мы поедим вместе. А во второй половине дня я должен буду изложить эту версию начальству.
Мысль об этом была Гранту ненавистна. Это была его личная битва. И была она таковой с самого начала. С того момента, как он увидел через открытую дверь купе лицо незнакомого мертвого юноши. И она стала в тысячу раз больше его личной битвой после встречи с Ллойдом.
Грант начал было писать, но вспомнил, что еще не забрал документы, которые оставил у Картрайта. Он снял трубку, набрал номер и попросил Картрайта, если можно, прислать к нему кого-нибудь с этими бумагами. Он, Грант, бешено занят. Сегодня суббота, и ему нужно навести порядок, прежде чем он выйдет на работу в понедельник. Он будет крайне признателен.
Грант вернулся к отчету и так погрузился в него, что лишь уголком сознания отметил, что миссис Тинкер опять принесла почту – дневную. И только когда в поисках нужного слова он поднял глаза от бумаги, его взгляд упал на конверт, который она положила на стол поближе к нему. Это был большой конверт из плотной дорогой бумаги, и адрес был написан тонким наклонным почерком, одновременно чопорным и цветистым.
Грант никогда раньше не видел почерка Херона Ллойда, но узнал его немедленно.
Он отложил ручку – осторожно, как будто странное письмо было бомбой и она могла взорваться от малейшего нечаянного сотрясения.
Вытер ладони о брюки – жест, к которому он не прибегал с детства, жест мальчишки, оказавшегося лицом к лицу с непредсказуемым, – и протянул руку к конверту.
Письмо было отправлено из Лондона.
Глава четырнадцатая
На письме стояла дата: четверг, утро.
Дорогой мистер Грант,
или лучше инспектор? О да, я знаю. Мне не потребовалось много времени, чтобы выяснить это. Мой чудесный Махмуд – детектив получше, чем любой из ваших посредственных любителей с Набережной. Но я не буду обращаться к Вам по званию, потому что в данном случае это просто общение людей между собой. Я пишу Вам как один индивидуум другому, который кажется ему достойным внимания. Действительно, только потому, что Вы – единственный англичанин, когда-либо вызвавший во мне минутное восхищение, я излагаю эти факты Вам, а не прессе.
Конечно же, и потому, что уверен, что Вам они будут интересны.
Сегодня утром я получил письмо от своего младшего коллеги Поля Кинси-Хьюэтта, в котором он сообщает о сделанном им в Аравии открытии. Письмо отправлено по его поручению из редакции «Морнинг ньюс», чтобы предупредить публикацию этой новости в завтрашнем утреннем выпуске. Знак вежливости, за который я ему благодарен. Ирония заключается в том, что на догадку о существовании долины его тоже натолкнул этот юноша, Кенрик. Я много общался с юным Кенриком во время его пребывания в Лондоне и не мог найти в нем ничего такого, за что он мог бы быть удостоен столь великой судьбы. Он был очень ординарным молодым человеком. Свои дни он проводил, летая бездумно, как механический снаряд, через пустыню, завоевание которой потребовало от людей столько страданий и упорства. Он был полон планов, что я добуду транспорт и он отведет меня к своей находке. Это, конечно же, было абсурдом. Я не для того прожил жизнь и сделал себе большое имя в пустыне, чтобы меня приводил к открытию какой-то механик с окраин Портсмута, чтобы мне стать поставщиком транспорта, нанимателем верблюдов для кого-то другого. Нечего было и думать позволить, чтобы вся слава досталась не людям, посвятившим свои жизни исследованиям, а юноше, который в результате географической случайности, метеорологического взрыва наткнулся на одно из самых великих открытий в мире.
Насколько я могу судить, единственной добродетелью молодого человека (и что это Вы растрачиваете свое внимание на такой банальный экземпляр человеческого масспроизводства?) была его сдержанность. В речах, конечно; не поймите меня превратно. И с моей точки зрения, было важно, чтобы столь редкая способность держать язык за зубами осталась бы ненарушенной.
Поскольку он договорился встретиться с кем-то из людей такого же типа, как он, четвертого числа в Париже (бедная красавица Лютеция, вечно насилуемая варварами), у меня оставалось меньше двух недель, чтобы что-то придумать. На самом деле мне не требовалось двух недель. Я мог сделать все, что нужно было, за два дня.
Однажды, когда я ехал в Шотландию ночным поездом, я не спал и писал письма, намереваясь отправить их в Крьюи на первой остановке. Опустив их, я сидел в купе и, глядя на платформу, подумал, как легко здесь незаметно отстать от поезда. Проводник вышел встретить ночных пассажиров, после чего возвратился к своим делам. Потом поезд долго стоял у почти пустой платформы, ожидая, когда погрузят багаж в задние вагоны. Если кто-то собрался попутешествовать без определенной цели, он мог выйти из поезда и никто бы не узнал, что он вообще в нем ехал.
Это воспоминание стало одной из двух опорных точек моего замысла.
Шарль Мартин был моим механиком. Он был единственным европейцем и единственным технарем (что за жалкое, но очень подходящее словцо!) из всех, кого я когда-либо нанимал. Я взял его на работу в мою самую неудачную, наполовину механизированную экспедицию, потому что мои арабы (хотя и быстро обучающиеся), увы, плохо владели техникой. Мартин был отталкивающим существом, его интересовали только двигатели внутреннего сгорания и способы, как бы ускользнуть от выполнения своей доли работ по лагерю, и я не очень сожалел, когда он внезапно умер в пустыне. К этому времени мы обнаружили, что машины – это скорее обуза, чем помощь, и решили бросить их, так что Мартин нам больше не был нужен (нет, нет, я не имею никакого отношения к его смерти: в тот момент Небо само выполнило работу уборщика мусора). Никто не потребовал отдать его документы, а поскольку мы пересекали полуостров от одного берега до другого, в город, где я нанял его, мы не вернулись. Его документы остались лежать среди моего багажа, никто не проявлял к ним никакого интереса, и они вернулись в Англию вместе со мной.
Я вспомнил о них, когда появилась необходимость заставить замолчать юного Кенрика. Кенрик был немного похож на Шарля Мартина.
Кенрик намеревался вернуться на Восток к своей работе у Картера-Патерсона и ждать, когда я присоединюсь к нему и мы отправимся вместе в экспедицию. Он часто приходил ко мне на Бритт-лейн, говорил о маршрутах, радовался и баюкал себя открывающейся перед ним перспективой, а я забавлялся, глядя, как он сидит тут и болтает глупости в то время, как у меня приготовлено для него столь необычного рода вознесение.
Он собрался ехать в Париж ночным паромом третьего числа. Кажется, он «коллекционировал» паромы. Он готов был пройти несколько миль, отклонившись от прямого пути, только чтобы его перевезли через реку на пароме, вместо того чтобы перейти по мосту, в нескольких ярдах от которого он стоял. Дуврский был, кажется, его двухсотым паромом. Когда он рассказал мне, что взял билет в спальную каюту на паром через Ла-Манш, я, как только он ушел, заказал билет до Скоона на то же число на имя Шарля Мартина.
Когда я встретился с Кенриком в следующий раз, я предложил ему, поскольку уезжаю в Шотландию в тот же вечер, что и он в Париж, оставить багаж (у него было только два чемодана) в камере хранения на вокзале Виктория, пообедать пораньше у меня на Бритт-лейн и проводить меня на Юстон.