И они продолжили беседу о трудностях перевода и о том, как легко ошибиться в толковании Священного Писания («Мне всегда было интересно, что такое „пускать хлеб по водам“», – сказала миссис Тинкер), и неловкий момент миновал.
Пока они толковали Библию, Лилипутка принесла еще две стеклянные вазы; Грант отметил про себя, что они подходили для белой сирени, но никак не для анемонов. Лилипутка явно старалась угодить Марте; быть может, надеялась даже завязать с ней разговор. Но Марта никогда не обращала на женщин внимания, если это не сулило немедленной выгоды; ее терпимость по отношению к миссис Тинкер была напускной, отработанным условным рефлексом. Не дождавшейся слов благодарности Лилипутке ничего не оставалось делать, как покорно собрать выброшенные в раковину нарциссы и поставить их в новую вазу. От столь невероятного зрелища – покорной Лилипутки – Грант пришел в неописуемый восторг; и много дней спустя он с наслаждением вспоминал эту сцену.
– Ну вот, – сказала Марта, закончив возиться с сиренью и поставив цветы перед Грантом, – теперь мне пора идти. Миссис Тинкер останется скармливать тебе снедь из всех этих бумажных пакетиков. Дорогая, вы, случайно, не принесли ваши чудесные пышки?
Миссис Тинкер засияла:
– А как же! Хотите? Свежие, прямо из духовки!
– Конечно, потом я горько пожалею о том, что натворила – булочки жутко портят фигуру, – но все-таки прихвачу с собой парочку к чаю.
Со словами: «Мне нравятся подрумяненные с краев» – она выбрала две пышки, спрятала их в сумочку и начала прощаться:
– Не скучай, Алан. Я загляну через два дня и покажу тебе, как вязать носки. Говорят, ничто так не успокаивает, как вязание, верно, сестра?
– Да-да, именно так, – с готовностью ответила Лилипутка. – Многие из наших больных начинают вязать. Они находят, что со спицами в руках гораздо легче коротать время.
Марта послала с порога воздушный поцелуй и вышла. Лилипутка почтительно последовала за ней.
– Ну и вертихвостка, – пробурчала миссис Тинкер, колдуя над пакетами. И она имела в виду не Марту.
Глава вторая
Через два дня, когда Марта снова появилась в больнице, то принесла отнюдь не спицы и клубки шерсти. Она стремительно влетела в палату, запыхавшаяся и очаровательная, в меховой шляпке, небрежно сдвинутой набок, на что, как знал Грант, ушло не менее нескольких минут упражнений перед зеркалом.
– Я только на минутку, милый. Спешу в театр, сегодня у нас дневной спектакль. Боже мой, какие кретины! И мы дошли до той ужасной стадии, когда слова превращаются в полную бессмыслицу… Когда только ее снимут с репертуара! Похоже, она будет идти лет десять, как эти нью-йоркские спектакли. Просто оторопь берет. Невозможно играть! Джеффри вчера вечером вообще забыл свою роль в середине второго акта. Он стоял с выпученными глазами, и я даже подумала, не хватил ли его удар. Потом Джеффри сказал, что не помнит ничего из происходившего между его первым выходом и тем мгновением, когда он очнулся и обнаружил, что играет середину акта.
– Провал памяти, хочешь сказать?
– Нет, не то… Просто действуешь как автомат. Произносишь реплики, ходишь по сцене, а думаешь все время о чем-нибудь другом.
– Судя по рассказам, у актеров такое нередко случается.
– Не совсем так. Джонни Гэрсон может тихонько сообщить тебе, сколько туалетной бумаги осталось у него в уборной, в то время как для публики его сердце разрывается на части. Но это еще не значит отключиться на целых пол-акта. Понимаешь, Джеффри по ходу действия выгнал из дома сына, поссорился с любовницей и обвинил жену в связи со своим лучшим другом – и все это совершенно автоматически, не думая.
– А о чем же он думал?
– По его словам, о том, чтобы сдать свою квартиру на Парк-лейн Долли Дакре и купить старинный дом в Ричмонде, который продают Латимеры, так как глава семейства стал губернатором. Джеффри вспомнил, что там нет ванной, и решил переделать под нее маленькую комнату наверху, которая оклеена китайскими обоями восемнадцатого века. Эти обои можно аккуратно снять и перенести в маленькое помещение внизу, в задней части дома. Там такая комнатка, с панелями Викторианской эпохи, очень скучная. Еще он проверил канализацию и подсчитывал, хватит ли у него денег сменить кровлю, а также размышлял над вопросом о кухонной плите. Он как раз решил избавиться от кустарника у ворот, когда вдруг обнаружил, что стоит на сцене лицом к лицу со мной, в зале девятьсот зрителей и он что-то говорит. Неудивительно, что у Джеффри глаза на лоб полезли!.. Я вижу, ты все-таки одолел одну из моих книг – если, конечно, смятая обложка может служить доказательством…
– Да. Книга про горы оказалась просто божьим даром… Я часами лежал и разглядывал фотографии.
– Думаю, звезды еще лучше.
– Не скажи. Звезды низводят человека до статуса амебы, отнимают у него остатки гордости, последнюю искру уверенности в себе. Но снежная гора все же соизмерима с человеком. Я лежал, смотрел на Эверест и благодарил Бога за то, что не пришлось карабкаться по этим склонам. Больничная койка стала убежищем тепла, покоя и безопасности, а Лилипутка с Амазонкой – высочайшими достижениями цивилизации.
– Тогда вот тебе еще картинки.
Марта вытряхнула из большого конверта на грудь Гранту пачку фотографий.
– Что это?
– Лица, – радостно сообщила актриса. – Десятки лиц, и все для тебя. Мужчины, женщины, дети. Всех сортов, видов и размеров.
Грант наугад взял одну из карточек и всмотрелся в нее. Гравюра XV века. Женский портрет.
– Кто это?
– Лукреция Борджиа. Разве не душка?
– Возможно. Ты думаешь, с ней связана какая-нибудь загадка?
– Конечно. Никто так и не выяснил, была ли она сообщницей своего брата или же просто инструментом в его руках.
Грант отложил Лукрецию и взял другую фотографию, оказавшуюся портретом мальчика в костюме конца XVIII века. Снизу расплывчатыми буквами было напечатано: «Людовик XVII».
– Самая подходящая для тебя тайна. Дофин. Удалось ли ему бежать или он так и умер в заточении?
– Где ты их достала?
– Я выманила Джеймса из его норы в Музее Виктории и Альберта и заставила сходить со мной в магазин гравюр. Джеймс в таких вещах разбирается, а в музее, я уверена, у него нет никаких спешных дел.
Марта, как водится, не сомневалась, что солидный искусствовед вроде Джеймса в любую минуту готов бросить свою работу в музее и отправиться по магазинам ради ее удовольствия.
Грант взял портрет елизаветинских времен. Мужчина в бархате и жемчугах. На обороте стояло: «Граф Лестер».
– Так вот он каков, фаворит Елизаветы… Впервые вижу его портрет.
Марта взглянула на мужественное, полнеющее лицо.
– Знаешь, мне сейчас пришло в голову, что одна из главных трагедий в истории заключается в том, что художники берутся за портреты человека лишь тогда, когда его лучшие годы уже миновали. Раньше граф Лестер считался, наверное, видным мужчиной. А Генрих Восьмой в молодости, говорят, был просто ослепителен, а как мы представляем его теперь? С лицом как у карточного короля. Хорошо хоть мы знаем, как выглядел Теннисон до того, как отрастил свою жуткую бороду. Ну ладно, мне надо бежать, я и так опаздываю. Я обедала в ресторане у Блейга, а там оказалось столько знакомых, что я задержалась дольше намеченного.
– Надеюсь, ты произвела должное впечатление на пригласившего, – сказал Грант, взглянув на новую шляпку актрисы.
– Конечно. В шляпках она разбирается. С первого же взгляда поняла, что это от Жака Ту.
– Она?! – удивился Грант.
– Да. Мадлен Марч. И угощала ее я. Не изображай такого удивления, это бестактно. Если хочешь знать, я надеюсь, что она напишет для меня пьесу о леди Блессингтон. К сожалению, в зале была такая суматоха, что, боюсь, мне не удалось произвести на нее должное впечатление. Правда, угостила я ее на славу. Кстати, Тони Биттмейкер закатил там настоящий пир на семерых. Шампанское рекой лилось. Как, по-твоему, откуда у него деньги?
– Ясно откуда, только доказательств пока нет, – сказал Грант.
Они рассмеялись, распрощались, и Марта отправилась по своим делам.
Оставшись в тишине, Грант снова задумался о графе Лестере. Какая же тайна связана с ним?..
Ах да! Конечно же, Эми Робсарт[38].
Особа эта, однако, Гранта не интересовала. Ему было совершенно безразлично, как и почему она упала с лестницы и разбилась насмерть.
Но созерцание остальных фотографий доставило ему несколько счастливых часов. Грант начал испытывать интерес к человеческим лицам задолго до своего поступления в полицию, а годы службы в Скотленд-Ярде показали, что такое хобби полезно и в профессиональном отношении. Как-то раз, в самом начале службы, он со своим начальником случайно оказался при опознании преступника. Они не имели никакого отношения к делу, но задержались из чистого любопытства, наблюдая, как двое свидетелей, он и она, по очереди проходили вдоль шеренги ничем не примечательных мужчин, пытаясь опознать среди дюжины одного – преступника.
– Который из них, как ты думаешь? – шепотом спросил Гранта его шеф.
– Не знаю, – ответил Грант, – но попробую угадать.
– Кто же, по-твоему?
– Третий слева.
– В чем обвиняют?
– Не знаю. Об этом не знаю ничего.
Начальник Гранта лишь скептически улыбнулся. Но после того как свидетели, так никого и не опознав, вышли, а шеренга сбилась в оживленную кучку из одиннадцати людей, поправляющих воротнички и галстуки, прежде чем вернуться на улицу, откуда их пригласили блюстители закона, то единственным оставшимся на месте оказался как раз третий слева. Он покорно ждал конвоя, который и отвел его назад в камеру.
– Вот это да! – воскликнул шеф. – Один шанс из двенадцати! Он выбрал вашего парня из всей компании, – пояснил он инспектору, проводившему опознание.
– Вы его знаете? – спросил инспектор у Гранта с некоторым удивлением. – По нашим сведениям, это его первый арест.