ное безрассудство можно объяснить только одержимостью. – Это разобьет сердце матери, – тихо вымолвил Ричард.
Он думал о мужестве, проявленном ею, когда были убиты его отец и Эдмунд, а войска Ланкастеров стояли почти у ворот Лондона. Его мать не рыдала и не пыталась уйти в себя, спрятавшись под траурным покровом горя. Она устроила отъезд его и Джорджа в Утрехт точно так, словно отправляла их в дальнюю школу. Они могли больше никогда не увидеться, но она спокойно и с трезвой практичностью собирала им теплую одежду для зимней переправы через Ла-Манш.
Как она перенесет новый удар? Это пагубное безрассудство… Эту безответственную глупость…
– Да… – расстроенным голосом продолжала Анна. – Бедная тетя Сесилия. Просто чудовищно со стороны Эдуарда причинять всем столько боли. Просто чудовищно!..
Но для Ричарда Эдуард все еще оставался непогрешимым. Если он ошибался, то потому лишь, что был болен, или одержим, или околдован. Ричард был предан Эдуарду – предан всем сердцем и душой.
И через годы эта преданность – взрослая преданность понимания и приятия – не стала менее сердечной».
Далее следовал рассказ о невзгодах Сесилии Невилл и ее стараниях хоть как-то упорядочить отношения между сыном Эдуардом – наполовину довольным своим браком, наполовину стыдящимся его – и взбешенным племянником Уориком. Затем помещалось длинное описание той благодетельной «златокудрой красавицы», которая преуспела там, где многие менее решительные дамы получали отпор; ее коронации в Ридингском аббатстве (к трону ее вел, скрежеща зубами, Уорик, который не мог не видеть обширный клан Вудвиллов, съехавшийся посмотреть, как их сестру Елизавету возводят на английский престол).
В следующий раз Ричард появился на страницах романа, когда без гроша в кармане отплывал из Линна на попутном голландском корабле. Вместе с ним находились его брат Эдуард, друг Эдуарда лорд Гастингс и несколько сторонников. Денег ни у кого из них не было, так что после долгих уговоров капитан согласился взять в уплату за проезд отороченный мехом плащ Эдуарда.
Уорик в конце концов решил, что он сыт по горло семейством Вудвилл. Он помог посадить своего кузена Эдуарда на английский трон; он может с такой же легкостью и стащить его оттуда. В этом ему согласились помочь все Невиллы, и довольно неожиданно его активно поддержал непредсказуемый Джордж. Последний решил, что ему выгоднее жениться на Изабелле, дочери Уорика, и стать наследником половины земель Монтегю, Невиллов и Бошампов, нежели сохранить верность своему брату Эдуарду. В одиннадцать дней Уорик стал хозяином захваченной врасплох Англии, а Эдуард и Ричард месили октябрьскую грязь на дороге между Алкмаром и Гаагой.
С этих пор Ричард оставался на заднем плане описываемых событий. Тяжелая зима в Брюгге. Пребывание у сестры в Бургундии – той самой сестры Маргариты, которая когда-то стояла на крыльце замка с Ричардом и Георгом, провожая отца, а теперь только что стала герцогиней Бургундской. Маргарита, добрая душа Маргарита, была опечалена и встревожена – как в последовавшие годы печалились и тревожились многие – непонятным поведением Джорджа и посвятила себя сбору средств для двух более достойных братьев.
Постоянный интерес Пэйн-Эллис к великолепному Эдуарду все же не позволил ей скрыть, что основную работу по снаряжению кораблей, нанятых на собранные Маргаритой деньги, проделал Ричард, которому не исполнилось еще и восемнадцати лет. А когда Эдуард с малой до смешного горсткой сторонников снова стал лагерем в зеленой английской долине и перед ним оказался брат Джордж с целой армией, именно Ричард отправился в лагерь к Джорджу и склонил того (правда, уже поддавшегося влиянию Маргариты) перейти на сторону Эдуарда, открыв таким образом последнему дорогу на Лондон.
Эта миссия, однако, вряд ли могла считаться особенно трудной. Джорджа можно было уговорить на что угодно. Слабоволием он отличался с рождения.
Глава шестая
Грант еще не до конца разделался с «Рэбской Розой», когда на следующее утро ему передали пакет от Марты с более солидным изложением исторических событий, записанных канонизированным сэром Томасом Мором.
В книгу была вложена записка, написанная крупным размашистым почерком Марты:
Книгу пришлось послать, сама принести не смогла. Жутко занята. Кажется, удалось уговорить М. М. написать пьесу о леди Блессингтон. В магазинах Т. Мора не нашла, пришлось взять в библиотеке. Странно, почему библиотеки сразу не приходят в голову. Наверное, потому, что книги там обычно все замызганные. Эта, по-моему, совсем чистая. У тебя есть четырнадцать дней. Похоже на приговор. Надеюсь, интерес к горбуну означает, что скука мучает тебя меньше. До скорого.
Марта
Книга действительно оказалась в хорошем состоянии, хотя и была старой. Но после изящного набора «Розы» ее шрифт выглядел тяжеловесным, а пригнанные друг к другу абзацы – устрашающими. Тем не менее Грант набросился на книгу с интересом. Ведь, в конце концов, это были прямые свидетельские показания, относящиеся к Ричарду III, – надежный источник.
К реальности он вернулся через час, весьма озадаченный. Удивили не факты – они были приблизительно такими, как он и ожидал. Удивило то, что святой Томас Мор писал совсем не так, как предполагал Грант:
«Ночами он плохо спал, подолгу ворочался, размышляя с открытыми глазами; затем, измученный бдением, скорее дремал, чем спал. Не знало покоя его сердце, постоянно мучимое воспоминаниями о свершенных им отвратительных деяниях».
Подобное читалось нормально. Но когда Мор добавил, что «узнал это по секрету от приближенных», Грант внезапно почувствовал отвращение. Со страницы пахнуло ароматом кухонной сплетни и замочной скважины. Еще до того, как читатель осознавал это, его симпатии переносились с самодовольного комментатора на измученного человека, метавшегося без сна. Убийца казался более порядочным человеком, нежели тот, кто писал о нем.
Что-то не сходилось…
Грант чувствовал ту же неудовлетворенность, что и при изучении с виду достоверных свидетельских показаний, в которых, он был уверен, таилась какая-то ошибка.
Грант был озадачен. Не мог же ошибаться в личных воспоминаниях Томас Мор, вот уже четыре столетия почитаемый за безупречную честность?
Ричард из книги Мора, подумал Грант, был таким, каким его представляла старшая больничная сестра. Человек, вознесшийся высоко и способный как на великое зло, так и на великие муки.
«Он никогда не чувствовал себя спокойно и в безопасности. Он всегда озирался вокруг, почти никогда не снимал доспехов, рука его всегда лежала на рукояти кинжала; в выражении лица и поведении ощущалась постоянная готовность нанести удар».
И конечно, приводилась драматическая, если не сказать истерическая, сцена, которую Грант запомнил со школьных дней и которую помнит, должно быть, каждый английский школьник. Сцена Совета в Тауэре перед тем, как Ричард предъявил свои права на корону. Его внезапная попытка выяснить у Гастингса, какая участь должна ждать того, кто замышляет убийство лорд-протектора королевства[45]. Безумное заявление, что причиной сухой руки у него послужило колдовство и жены, и любовницы (Джейн Шор) Эдуарда. Яростный разнос в щепки стола, что явилось сигналом для вооруженных сподручных Ричарда, которые ворвались в палату и схватили лорда Гастингса, лорда Стенли и Джона Мортона, епископа Илийского. Поспешная казнь Гастингса во дворе на первом подвернувшемся бревне, едва тот успел исповедаться первому попавшемуся священнику.
Рисовался портрет человека, который сначала действует – в гневе, в страхе, в порыве мстительности, – а уж затем кается.
Впрочем, Ричарду не отказывалось и в способности заранее замыслить злодеяние. Так, он распорядился, чтобы некий доктор Шоу, брат лорд-мэра, выступил 22 июня с проповедью на тему «Бастарды не укоренятся», в которой утверждал, что как Эдуард, так и Джордж были рождены герцогиней Йоркской от неизвестного мужчины, и следовательно Ричард – единственный законный наследник герцога и герцогини Йоркских.
Последнее было так непонятно, так абсурдно, что Грант еще раз перечитал эти строки. Но смысл не изменился: Ричард ради собственной выгоды оклеветал и опозорил свою мать, обвинив ее в столь невероятном бесчестье.
Что ж, так утверждает сэр Томас Мор. А если кто-нибудь и должен был знать все о происходившем, так это Томас Мор. И если кто-нибудь должен был уметь выбирать самые достоверные факты, так опять же Томас Мор, лорд-канцлер Англии.
Мать Ричарда, писал сэр Томас, горько жаловалась на сына, который втоптал ее имя в грязь. Вполне естественно, подумал Грант.
Что касается доктора Шоу, то его замучила совесть. Настолько, что «в течение нескольких дней он зачах и умер».
Удар хватил, вероятно, решил Грант. И неудивительно. Предстать перед лондонской толпой и наплести таких небылиц – испытание не из легких.
Рассказ сэра Томаса о принцах в Тауэре в общих чертах совпадал с поведанным Амазонкой, отличаясь только обилием подробностей. Ричард намекнул коменданту Тауэра Роберту Брэкенбери, что было бы неплохо, если принцы исчезнут, но Брэкенбери отказался участвовать в подобном деянии. Тогда Ричард, прибыв в Уорик во время поездки по стране после коронации, отправил в Лондон Тиррела с полномочиями получить на одну ночь все ключи от Тауэра. Той же ночью два негодяя, конюх Дайтон и стражник Форрест, задушили обоих мальчиков.
На этом месте чтение прервала Лилипутка, которая принесла второй завтрак и отобрала книгу.
Ковыряя вилкой картофельную запеканку с мясом, Грант снова всматривался в лицо подследственного. Преданный и терпеливый младший брат, превратившийся в чудовище.
Когда Лилипутка вернулась за подносом, Грант спросил:
– Вы знаете, что Ричард Третий пользовался большой популярностью в свое время? До того, как стал королем.
Лилипутка недоброжелательно воззрилась на портрет: