– Да, согласно уважаемому Мору, его спешно вывели во двор и обезглавили на первом подвернувшемся бревне.
– Как бы не так, – ухмыльнулся Кэррэдайн. – Его казнили неделей позже. Точная дата упоминается в одном из писем того времени. Более того, Ричардом двигало вовсе не чувство мести, потому что он возвратил конфискованные поместья Гастингса его вдове и восстановил его детей в наследственных правах, которые они иначе неизбежно потеряли бы.
– Да, казнь Гастингса была, видимо, неминуемой, – сказал Грант, перелистывая книгу Мора. – Даже Мор пишет: «Несомненно, лорд-протектор любил его и горевал о нем». А что случилось со Стенли и Джоном Мортоном?
– Стенли получил прощение. Что это вы застонали?
– Бедняга Ричард. Он подписал свой смертный приговор.
– Смертный приговор? При чем здесь прощение Стенли?
– Да ведь именно из-за внезапной измены Стенли, перешедшего на сторону противника, Ричард проиграл битву при Босворте.
– Надо же…
– Поразительно, ведь если бы Ричард казнил вместе со своим горячо любимым Гастингсом и Стенли, то выиграл бы битву при Босворте. Тюдоры никогда не появились бы на английском престоле и мир не знал бы легенды о горбатом монстре. Судя по поступкам Ричарда, его правление обещало стать самым справедливым, самым прогрессивным за всю эпоху. А что сделали с Мортоном?
– Ничего.
– Еще одна ошибка.
– Его отдали под надзор Бекингему. На плахе же оказались главари заговора, которых Ричард арестовал в Нортгемптоне: Риверс и компания. А Джейн Шор назначили покаяние.
– Джейн Шор? Какое отношение она имела к делу? По-моему, она была любовницей Эдуарда?
– Была. После Эдуарда она перешла, если не ошибаюсь, к Гастингсу… Нет… Сейчас посмотрю… К Дорсету… Она посредничала в заговоре между Гастингсом и его сообщниками, с одной стороны, и Вудвиллами – с другой. В одном из дошедших до нас писем Ричарда упоминается Джейн Шор.
– По какому поводу?
– Его главный судейский чиновник хотел жениться на ней; я имею в виду – когда Ричард еще был королем.
– И он дал согласие?
– Дал. Это чудесное письмо. Написано скорее в печали, чем в гневе, и все какое-то светлое.
– Боже, как бывают глупы смертные.
– Вот именно.
– Похоже, и в этом случае он не собирался мстить.
– Да. Совсем наоборот. Конечно, не мое дело обобщать и делать выводы – я всего лишь раскапываю архивы, – но я почти уверен, что главным стремлением Ричарда было раз и навсегда положить конец вражде между Йорками и Ланкастерами.
– Почему вы так решили?
– Я просматривал списки приглашенных на коронацию Ричарда. Кстати, такого стечения народа еще никогда не бывало. Трудно поверить, но присутствовали почти все. Как Ланкастеры, так и Йорки.
– Включая, возможно, даже оппортуниста Стенли?
– Возможно. Я еще не так хорошо знаком со всеми, чтобы помнить по именам.
– Видимо, вы правы в том, что Ричард и впрямь стремился прекратить грызню между Ланкастерами и Йорками. Пожалуй, его снисходительность к Стенли как раз этим и объясняется.
– Значит, Стенли поддерживал Ланкастеров?
– Нет, но он был женат на их ярой стороннице – Маргарите Бофорт. Бофорты были незаконной ветвью в ланкастерской фамилии. Но Маргариту такое положение не беспокоило. А ее сына и подавно.
– А кто был ее сын?
– Генрих Седьмой.
Кэррэдайн присвистнул, протяжно и в низком тоне.
– Вы хотите сказать, что Генрих был сыном леди Стенли?
– Уже сказал. От первого мужа, Эдмунда Тюдора.
– Да… но леди Стенли исполняла почетный долг на коронации Ричарда. Она несла шлейф королевы. Я запомнил, так как это мне показалось необычным. Нести шлейф. Мы в нашей стране не делаем такого. Это, как я понимаю, являлось честью.
– И преогромнейшей. Бедный, бедный Ричард… Оно не сработало.
– Что не сработало?
– Его великодушие. – Грант лежал и размышлял на эту тему, пока Кэррэдайн разбирал свои заметки. – Значит, парламент принял доказательства Стиллингтона?
– Больше того. Они были включены в акт, предлагавший Ричарду принять корону. Назывался он по-латыни «Титулус региус».
– Для служителя Господа Стиллингтон вел себя не очень-то достойно. Правда, он погубил бы сам себя.
– Вы слишком суровы к нему. Открывать рот раньше не было необходимости. Он не причинил никому вреда.
– А как же леди Элеонора Батлер?
– Она еще раньше умерла в монастыре. Похоронена в церкви Белых Кармелиток в Норидже, если это вас интересует. Пока Эдуард был жив, молчание Стиллингтона никому не вредило. Но когда встал вопрос о престолонаследии, он был обязан заговорить, чем бы это ни грозило ему самому.
– Да, пожалуй, вы правы. Итак, парламент объявил детей незаконнорожденными. А Ричарда короновали. В присутствии всего английского дворянства. Королева все еще была в убежище?
– Да. Но разрешила младшему сыну присоединиться к своему брату.
– Когда именно?
Кэррэдайн порылся в записях:
– Шестнадцатого июня. У меня записано: «По настоянию архиепископа Кентерберийского оба мальчика живут в Тауэре».
– Это уже после того, как их объявили незаконнорожденными?
– Да. – Кэррэдайн сложил свои листки и сунул в карман. – Вот пока и все. Еще только один факт на десерт… – Тут Кэррэдайн подобрал висящие с обеих сторон стула длинные полы своего пальто и запахнул их таким широким и величественным жестом, которому могли бы позавидовать и Марта Халлард, и сам король Ричард. – Помните этот акт, «Титулус региус»?
– Конечно. А что?
– Так вот, когда Генрих Седьмой сел на трон, он приказал отметить «Титулус региус» даже без чтения в парламенте. По его указанию оригинал уничтожили, а копии запретили хранить под страхом штрафа и тюремного заключения.
Грант в изумлении уставился на своего помощника:
– Генрих Седьмой?! Зачем? Ему-то это зачем?
– Понятия не имею. Но я намерен все выяснить еще до того, как состарюсь. А пока вот вам кое-что, чтобы не скучать до того момента, когда Статуя Свободы принесет вам чай.
Он положил на грудь Гранту лист бумаги.
– Что это? – спросил инспектор, глядя на вырванную из блокнота страницу.
– То самое письмо Ричарда о Джейн Шор. Ну, я пошел…
Оставшись один в тишине палаты, Грант взял листок и начал читать.
Контраст между крупным детским почерком Кэррэдайна и торжественным стилем Ричарда Третьего показался Гранту весьма занятным. Но современный облик письма не заслонил очарования старины, которое Грант сравнил про себя с букетом хорошо выдержанного вина. В переводе на современный язык письмо гласило:
К своему великому изумлению, я узнал, что Том Лайном желает жениться на вдове Уилла Шора. Очевидно, он совсем потерял от нее голову и твердо стоит на своем решении. Прошу вас, дорогой епископ, пошлите за ним и попытайтесь отговорить этого глупца. В случае неудачи, а также если нет препятствий к этому браку со стороны церкви, я даю свое согласие, но велите ему отложить свадьбу до моего приезда в Лондон. Пока же я полагаю возможным освободить Джейн Шор по причине хорошего поведения и предлагаю вам передать ее на попечение отца или любого другого человека, которого вы сочтете подходящим.
Было очевидно, что письмо, как и говорил Кэррэдайн, составлялось скорее в грусти, чем в гневе. Грант поразился доброжелательному тону, в котором Ричард пишет о женщине, нанесшей ему страшный вред; его доброта и хороший нрав бросались в глаза. Ко всему прочему, Ричард не получал никакой личной выгоды от своего великодушия. Конечно, король видел выгоду в правлении страной, не раздираемой больше распрями между Йорками и Ланкастерами, и со свойственной ему широтой взглядов стремился к тому, но в письме епископу речь шла об освобождении Джейн Шор – малозначительном деле, интересовавшем разве лишь влюбленного Тома Лайнома. Ричард ничего не выгадывал; его стремление осчастливить друга превосходило естественное желание отомстить.
Это отсутствие мстительности особенно поражало при сопоставлении с традиционным образом злодея и убийцы Ричарда III.
Глава одиннадцатая
Письмо Ричарда позволило Гранту приятно провести время до самого чая. Он слушал воробьев, галдевших на подоконнике его палаты двадцатого века, и дивился тому, что читает фразы, рожденные в голове другого человека более чем четыре столетия назад. Насколько фантастической показалась бы Ричарду мысль о том, что кто-то станет читать эту короткую записку и раздумывать о нем самом спустя четыреста лет!
– Вам письмо, – сообщила Амазонка, входя с двумя кусками хлеба с маслом и сладкой булочкой. – Разве это не мило?
Грант оторвал взгляд от бескомпромиссно целительной булочки и увидел, что письмо пришло от Лоры.
Он с удовольствием открыл его.
Дорогой Алан!
Ничто (повторяю – ничто) не может удивить меня в истории. В Шотландии есть памятники – большие памятники – двум женщинам-мученицам, утопленным за свою веру. При этом ни одна из них не была мученицей и ни одна не утонула. Их уличили в измене: думаю, «пятая колонна» готовила вторжение из Голландии[51]. В любом случае это было просто гражданское, светское обвинение. Они подали прошение о помиловании, и Тайный совет удовлетворил его, сведения об этом доступны среди документов этого Совета.
Это ничуть не отвратило шотландских собирателей мучеников, а рассказ о печальном конце этих женщин, аранжированный душераздирающими диалогами, можно найти в каждом книжном шкафу Шотландии. И в каждом диалоги разительно отличаются друг от друга.
На могиле одной из этих женщин, на кладбище Уигтауна, написано:
Убита за то, что обладала в сердце Христом Всевышним
И за его Церковь, и никакого больше преступления,
Но не обладала прелатством,
Не отрекалась от пресвитерия.
Привязанная к столбу в море,