– Вот и прекрасно, – похвалил Грант. – А я буду с нетерпением ждать обещанного посвящения. – Он взял со стола блокнот и протянул юноше. – Я тут кое-что нацарапал, нечто вроде полицейского досье. Возможно, вам пригодится.
Кэррэдайн с уважением посмотрел на блокнот.
– Выдирайте нужные страницы и забирайте. Я уже покончил со всем этим.
– Теперь вы, конечно, займетесь настоящими делами и позабудете про наше исследование, – с тоской произнес Кэррэдайн.
– Никакое дело не доставит мне столько удовольствия, как наше, – чистосердечно признался Грант. Он посмотрел на портрет, который все еще стоял на тумбочке, прислоненный к стопке книг. – Марта считает, что он похож на Лоренцо Великолепного. Ее приятель Джеймс говорит, что это лицо святого, а мой хирург – что это лицо калеки. Сержант Уильямс думает, что он походит на судью. Но мне кажется, что ближе всех к истине была старшая сестра.
– А как она считает?
– Она заявила, что лицо говорит о тяжких страданиях.
– Да, пожалуй, что так. И после всего, что мы выяснили, вас это удивляет?
– Нет. События последних двух лет его жизни обрушились на него как снежная лавина. А ведь до этого все шло так хорошо. Англию наконец-то не раздирали междоусобицы. Гражданская война забывалась, здравое правление сохраняло мир, торговля приносила стране процветание. И вдруг в два коротких года – его жена, сын и покой…
– Я знаю, от чего он был избавлен.
– От чего?
– От мысли о том, что его имя в последующих веках станет притчей во языцех.
– Подобная мысль разбила бы его сердце. Знаете, какой довод более всего убеждает меня в том, что Ричард вовсе не стремился узурпировать власть?
– Нет. Какой?
– То, что ему пришлось посылать на Север за войсками, когда Стиллингтон сообщил ему новость. Знай он заранее, чтó поведает Стиллингтон, он привел бы эти войска с собой. Если не в Лондон, то в соседние графства, чтобы иметь их под рукой. Тот факт, что он срочно послал в Йорк, а затем к своим кузенам Невиллам за помощью, доказывает, что признание Стиллингтона оказалось для него совершенно неожиданным.
– Да. Ричард не спеша двигался со своей свитой в Лондон, где должен был стать регентом, лорд-протектором при юном короле. Подъезжая к Нортгемптону, он узнает о неприятностях, которыми грозит ему двухтысячный вудвилловский отряд, но это его не смущает. Ричард переманивает отряд на свою сторону и продолжает путь в столицу как ни в чем не бывало. Там его ожидает, как он думает, лишь участие в обычной церемонии коронации. И лишь после признания Стиллингтона он посылает за собственными войсками. Причем в критический момент посылать приходится очень далеко, на самый Север Англии. Да, вы, конечно, правы. Он был застигнут врасплох. – Кэррэдайн приподнял по-прежнему неуверенно указательным пальцем дужку своих очков. – Знаете, что я нахожу самым убедительным в доказательстве вины Генриха?
– Что же?
– Скрытность.
– Скрытность?
– Да. Скрытность его поступков, шушуканье и возню за углом.
– Вы хотите сказать, что это было в его натуре?
– Нет, никаких таких тонкостей. Разве вы не видите – Ричарду не было нужды действовать скрытно, в то время как у Генриха все зависело от того, чтобы кончина мальчиков оставалась тайной за семью печатями. Никто так и не смог придумать объяснение тому тайному способу убийства, к которому Ричард якобы прибег. Для него действовать подобным образом было бы безумием. Он не мог надеяться сохранить содеянное в тайне. Раньше или позже ему пришлось бы отчитываться за то, почему мальчиков не оказалось в Тауэре. А ведь он, конечно, рассчитывал на долгое царствование. Никто так и не объяснил, зачем ему было избирать такой сложный и опасный путь. Ведь он мог действовать куда проще: удушить мальчиков и выставить их напоказ всему Лондону, который рыдал бы над телами двух юных принцев, безвременно скончавшихся от лихорадки. Так бы он все и проделал – если бы потребовалось. Ведь для Ричарда смысл убийства мальчиков мог заключаться единственно в том, чтобы предотвратить возможные мятежи в их пользу. Поэтому, если бы он собирался как-то выгадать от их убийства, самый факт смерти следовало придать огласке возможно скорее. А теперь посмотрим на Генриха. Генрих должен был отыскать способ убрать мальчиков с дороги, а самому при этом остаться в тени. И он должен был скрыть, когда и как они умерли. Судьба Генриха целиком и полностью зависела от того, чтобы никто точно не знал, что именно случилось с мальчиками.
– Так оно и было, Брент, так оно и было, – улыбаясь, проговорил Грант, глядя на раскрасневшееся от возбуждения лицо собеседника. – Вам следовало бы служить у нас в Скотленд-Ярде, мистер Кэррэдайн!
Брент рассмеялся:
– Ограничусь расследованием Тонипэнди. Бьюсь об заклад, что есть еще куча подобных случаев, о которых мы слыхом не слыхивали. Книги по истории небось кишат ими…
– Да, между прочим, не забудьте забрать своего сэра Кэтберта Олифанта. – Грант взял с тумбочки солидный фолиант. – Историков следует в принудительном порядке обязывать пройти курс психологии, прежде чем разрешать им сочинять свои труды.
– Ну, это им не поможет. Человек, который на самом деле интересуется поведением других людей, не станет тратить время на историю. Он будет писать романы, или изучать психиатрию, или сделается судьей…
– …или мошенником.
– Или мошенником. Или предсказателем будущего. Человека, который разбирается в людях, не тянет в историю… История – как игра в оловянных солдатиков.
– Ну что вы! Это уж слишком строго… Все-таки такое ученое занятие…
– Нет, я о другом, – заметил Кэррэдайн и пояснил: – Я имею в виду, что это похоже на передвижение маленьких фигурок по плоскости. Почти математика… или шахматы, если задуматься.
– Если это математика, то какого черта они пользуются закулисными сплетнями! – рявкнул Грант, внезапно разозлившись. Воспоминания о «святом» Море все еще раздражали его. На прощание он быстро перелистал толстого и уважаемого сэра Кэтберта, пока, почти в самом конце, не остановился на одной из страниц.
– Странно, – произнес Грант. – Как они все готовы признать за человеком храбрость в битве. Осталось только устное предание, но ни один из противников Ричарда не ставит под сомнение его отвагу. Наоборот, все в один голос восхваляют ее.
– Похвала побежденному, возвышающая победителя, – напомнил Кэррэдайн. – Кстати, эта традиция началась с баллады, написанной кем-то из стана Тюдоров.
– Да, одним из людей Стенли, – добавил Грант.
Перевернув пару страниц, он разыскал балладу и принялся декламировать странные звучные строки:
«Никто не может вынести их натиск. Сильней ударов Стенли – лишь гордыня.
Оставьте нам случайности усобиц, боюсь, вы слишком мешкаете ныне.
Ваш конь оседлан – ржет нетерпеливо, а в день другой – победу вырвав сами,
Наденете английскую корону и станете вновь царствовать над нами».
«Мой боевой топор меня заждался. Корону водрузите мне на шлем.
Создатель наш, клянусь всуе тобою, что я умру – сегодня – Королем!
Покуда жив – не отступлю и шагу. Пусть враг бежит, меня завидев близко!» —
Так он сказал – и сделал, перед Богом Представ наутро королем английским»[56].
– «Мой боевой топор меня заждался… Корону водрузите мне на шлем», – повторил Кэррэдайн слова Ричарда перед роковой битвой. – Кстати, знаете, эту корону потом нашли в кусте боярышника.
– Кто-то, видимо, уже успел припрятать.
– Раньше я представлял себе эту корону такой внушительной, роскошной, вроде той, которой у нас пользуются теперь… А оказывается, она была просто золотым обручем.
– Да. Ее можно было надевать поверх боевого шлема.
– Черт побери! – внезапно воскликнул Кэррэдайн. – На месте Генриха мне было бы противно носить эту корону! – Он помолчал и добавил: – Знаете, что в городе Йорке написали в своей хронике про битву при Босворте?
– Нет.
– «В этот день наш добрый король Ричард был подло сражен и убит, к великой печали жителей города».
В наступившей тишине раздавалось лишь чириканье воробьев за окном.
– Мало похоже на сообщение о смерти ненавистного узурпатора, – сухо заметил Грант.
– Совсем не похоже. «К великой печали жителей города», – медленно повторил Кэррэдайн, задумавшись над фразой. – Они, пожалуй, относились к Ричарду так, что, даже несмотря на новый режим и очень неопределенное будущее, записали в хронике черным по белому свое мнение о том, что это было подлое убийство и что они скорбят по убитому…
– Быть может, они как раз узнали, как победители надругались над мертвым телом короля, и им стало не по себе…
– Да, да. Не очень-то приятно узнать, что человека, которого они знали и которым восхищались, подобрали мертвым и, раздев донага, бросили поперек седла, как охотничий трофей…
– Такое и о враге узнать неприятно. Правда, чувствительность не то качество, которое можно искать у Генриха, Мортона и прочей компании.
– Хм, Мортон! – Брент процедил это имя сквозь зубы, словно сплюнул. – Когда Мортон умер, печали, поверьте мне, никто не испытывал. Знаете, что написали про него в лондонской хронике? «В наше время даже сравнивать с ним почиталось оскорблением; и жил он, вызывая великое презрение и ненависть у всех людей».
Грант повернулся и взглянул на портрет, составлявший ему компанию столько дней и ночей.
– Вы знаете, – произнес он, – несмотря на все свои успехи и кардинальскую шапку, Мортон, по-моему, проиграл в споре с Ричардом. Пусть Ричард погиб и был потом оклеветан, все же ему повезло больше. Его любили при жизни.
– Неплохая эпитафия, – серьезно произнес юноша.
– Совсем неплохая, – согласился Грант, закрывая Олифанта в последний раз. – Немногие могли бы желать лучшей. – Он протянул книгу ее владельцу. – И мало кто по праву заслужил такую.
Когда Кэррэдайн ушел, Грант взялся наводить порядок на тумбочке, готовясь к завтрашней выписке. Непрочитанные модные романы пойдут в больничную библиотеку, пусть потешат других больных. И надо не забыть вернуть Амазонке оба учебник