– Славный ход рыбы, просто как никогда, – говорил Томми.
Орешник у реки выглядел большим красноватым пятном на серо-зеленом фоне вереска. Потом, когда наступит лето, прохладный шелест его листвы будет звучать аккомпанементом песне реки, а сейчас голые розовые кусты стояли вдоль берега молчаливой кучей. Томми тоже поднял глаза посмотреть, каков уровень воды в реке, и заметил голые ветки орешника, однако в его душе, душе родителя маленького сына, они пробудили мысли отнюдь не о летних вечерах.
– Пэт скрыл, что он лозоходец, – сказал Томми.
«Так лучше. Думай о Пэте. Говори о Пэте».
– Дом засыпан ветками всех размеров и видов.
– Нашел он что-нибудь?
Если бы удалось сосредоточиться на мыслях о Пэте, это было бы хорошо.
– Он нашел золото под камином в гостиной, труп под, как бы это назвать, ванной, которая внизу, и два источника.
– А где источники?
«Теперь уже не так далеко. Пять миль до горла долины – и Клюн».
– Один под полом столовой, а другой – под коридором в кухню.
– Надеюсь, вы не стали копать под камином в гостиной.
Стекло было полностью опущено. Что тут беспокоиться? Это же в действительности не замкнутое пространство, вовсе не замкнутое пространство.
– Нет, не стали. Он ужасно ругался из-за этого. Сказал, что я – единожды рожденный.
– Единожды рожденный?
– Да. Это его последнее выражение. Пожалуй, на ступеньку пониже рангом, чем «вонючка», я так понимаю.
– Откуда он взял его?
Он будет цепляться за это, пока они не доедут до той березы на повороте. Там он попросит Томми остановиться.
– Не знаю. Кажется, от женщины-теософа, которая прошлой осенью читала лекции.
Почему ему не хочется, чтобы Томми узнал? Ничего постыдного в этом нет. Если бы он был парализованным сифилитиком, то принял бы от Томми помощь и сочувствие. Почему же он хочет скрыть от Томми тот факт, что он покрывается потом от ужаса перед несуществующим? Может, соврать? Ведь можно просто попросить Томми остановиться ненадолго, чтобы полюбоваться видом.
Вот и береза. По крайней мере, до нее он дотянул.
Он сделает это там, где дорога спустится к излучине реки. Оправданием будет желание посмотреть на уровень воды. Гораздо правдоподобнее, чем любоваться пейзажем. Предложение взглянуть на реку найдет у Томми живое понимание, а вот на открывшийся вид – вызовет, пожалуй, молчаливое недоумение.
Еще примерно пять-десять секунд. Одна, две, три, четыре…
Вот.
– В этой луже мы зимой потеряли двух овец, – сообщил Томми, проносясь мимо излучины реки.
Слишком поздно.
Какое еще оправдание можно придумать? Теперь они слишком близко от Клюна, чтобы легко можно было отыскать предлог.
Он даже не мог закурить сигарету из страха, что руки будут дрожать слишком заметно.
Может, если что-нибудь сделать, самое тривиальное…
Грант взял пачку газет с сиденья рядом с собой, стал деловито, но бесцельно перекладывать их и заметил, что «Сигнала» среди них нет. Он собирался взять газету с собой из-за странного стихотворного наброска на полях, но, наверное, оставил в ресторане отеля. Ну ладно. Не важно. Она сослужила свою службу, скрасила ему завтрак. А владельцу газеты она уже не нужна. Он достиг своего рая, своего забытья, если это было то, к чему он стремился. Ему теперь безразлично, что руки могут стать неуправляемыми, а кожа вспотевшей. Не для него борьба с демонами. Не для него ясное утро, мягкая земля, красота силуэта гор на фоне неба.
Впервые Гранту пришло в голову поинтересоваться, что же привело молодого человека на север.
Ведь не для того же он купил билет в спальный вагон первого класса, чтобы напиться там до бесчувствия. Он ехал в определенное место. У него были дело и намерение. Цель.
Зачем поехал он на север в это холодное, не модное для туристов время года? Половить рыбу? Пойти в горы? В купе, как помнилось Гранту, не было никаких вещей, но багаж мог находиться под полкой. Или в багажном вагоне. Что это могло быть, если не спорт?
Не с таким лицом, нет.
Актер? Художник? Возможно.
Моряк, возвращающийся на свой корабль? Ехал на какую-нибудь военно-морскую базу за Инвернесом? Может быть. Такое лицо очень хорошо смотрелось бы на мостике корабля. Маленький корабль, очень быстрый, выдерживающий любой шторм.
Что еще? Что могло привести темноволосого молодого человека с разлетом бровей, свидетельствующим о беспечности, и страстью к алкоголю в горы Шотландии в начале марта?
Разве только он надумал теперь, когда вышел запрет на торговлю виски, заняться нелегальным промыслом?
А это неплохая идея. Легко ли было бы ее осуществить? Не так легко, как в Ирландии, потому что здесь мало кто захочет нарушать закон; но если уж вам удавалось добыть виски, оно оказывалось намного лучше ирландского. Гранту почти захотелось высказать эту идею молодому человеку. Если бы он мог посидеть напротив него за столиком накануне вечером, например понаблюдать, как заблестят его глаза при мысли о таком восхитительном способе обойти закон. Гранту захотелось хотя бы просто поговорить с ним, обменяться мнениями, узнать о нем что-нибудь. Если бы кто-нибудь поговорил с ним вчера вечером, может, мальчик сейчас оставался бы частью этого живого утра, этого ясного доброго мира с его дарами и обещаниями, вместо того…
– И плюхнул его в воду у самой опоры моста, – сказал Томми, заканчивая рассказ.
Грант посмотрел на свои руки и обнаружил, что они не дрожат.
Мертвый юноша, который не мог спасти себя, спас его.
Он поднял глаза и увидел перед собой Клюн и его белый дом. Он стоял в глубокой зеленой чаще между холмами совершенно один, если не считать росшей рядом раскидистой ели, похожей на темно-зеленое руно, брошенное на голую землю. Синий дымок вился над трубой, поднимаясь в тихое небо. Квинтэссенция мира и покоя.
Когда они съехали с шоссе на песчаную дорожку, Грант увидел, что Лора вышла из дома и стоит на пороге, ожидая их. Она помахала им и, опуская руку, откинула упавшую на лоб прядь волос. Знакомый жест согрел все его дрожащее от озноба нутро. Точно так же она обычно ждала его на маленькой платформе Бэйдноха, когда была девочкой, так же махала рукой и так же убирала со лба прядь волос. Ту же самую прядь.
– Черт, – сказал Томми, – я забыл отправить ее письма. Не говори, пока не спросит.
Лора расцеловала Гранта в обе щеки, взглянула на него и сказала:
– Я приготовила вам к ланчу славную птичку, но, похоже, тебе будет полезнее хорошенько выспаться. Так что отправляйся прямо наверх, ложись и забудь о еде, пока не проснешься. У нас впереди много недель – хватит времени, чтобы посплетничать, так что не обязательно начинать сию минуту.
Только Лора, подумал Грант, может так деликатно подчинить свою роль хозяйки дома нуждам гостя. Ни малейшей попытки навязать завтрак, который она наверняка тщательно обдумывала, ни намека на скрытый шантаж. Она не станет соблазнять ненужной чашкой чая, не станет предлагать воспользоваться ее замечательной ванной. Ей не нужен даже обязательный по прибытии вежливый обмен фразами. Не спрашивая и не колеблясь, она предоставила ему то, в чем он нуждался. Подушку.
Интересно, подумал Грант, это потому, что он выглядит совершенной развалиной, или потому, что Лора так хорошо его знает? Ему пришло в голову, что он не против того, чтобы Лора узнала о его рабской зависимости от страха. Странно, он так корчился, только бы не проявить свою слабость перед Томми, и при этом останется совершенно спокоен, если Лора обнаружит ее. А должно было бы быть наоборот.
– Я поместила тебя на этот раз в другую комнату, – говорила Лора, поднимаясь впереди него по лестнице, – потому что западную только что отремонтировали и там еще немного пахнет краской.
Она и правда слегка поправилась, отметил Грант, однако ее щиколотки изящны, как и прежде. И тут же с врожденной способностью смотреть на все со стороны, способностью, которая его никогда не покидала, понял, что отсутствие желания скрыть от Лоры свои панические атаки было доказательством того, что ни одной самой маленькой своей частичкой он больше не был влюблен в Лору. Потребность мужчины достойно выглядеть в глазах любимой никак не присутствовала в его отношении к Лоре.
– О комнатах, выходящих на восток, всегда говорят, что они ловят утреннее солнце, – продолжала она тем временем, стоя на середине восточной комнаты и оглядывая ее, точно видела впервые. – Как будто это достоинство. А мне кажется, гораздо приятнее взглянуть и увидеть залитый солнцем пейзаж, чего нельзя сделать, если солнце бьет тебе в глаза. – Она засунула большие пальцы за пояс и немного растянула его – он становился туговат. – Но через пару дней в западной комнате уже можно будет жить, так что ты сможешь перебраться, если захочешь. Как поживает мой дорогой сержант Уильямс?
– Цветет и благоухает.
Перед мысленным взором Гранта предстало видение – Уильямс, как молчаливый монумент, восседает за столиком в «Уэстморленде». Он шел домой после совещания у начальника отдела, наткнулся на Лору и Гранта, пьющих чай, и был немедленно приглашен присоединиться к ним. Он имел большой успех у Лоры.
– Знаешь, когда нашу округу периодически начинает трясти, я думаю о сержанте Уильямсе и сразу же обретаю уверенность, что все будет в порядке.
– А я, значит, вовсе не вселяю в тебя такую уверенность? – спросил Грант, расстегивая ремни чемодана.
– Не слишком. Во всяком случае, не так. Ты только будешь служить утешением, если все полетит кувырком. – С этим загадочным замечанием она направилась к двери. – Не спускайся, пока не захочется. Вообще не спускайся, если будет неохота. Просто позвони, когда проснешься.
Замер звук ее удаляющихся по коридору шагов, и все заполнила тишина. Грант стащил с себя одежду и, не позаботившись о том, чтобы задернуть занавески, свалился в постель. Подумал: «Надо бы задернуть шторы, а то солнце разбудит меня слишком рано».
Он неохотно открыл глаза, только чтобы посмотреть, насколько стало светлее, и обнаружил, что свет из окна в дом не льется. Свет просто оставался снаружи. Грант приподнял голову с подушки, чтобы разобраться в этом странном явлении, и сообразил, что солнце клонится к закату и вот-вот наступит вечер.