Грант подумал, что мир, где новости о бурной жизни страны ждут, пока Кенни получит свою чашку чая от Мак-Фадьяновой Кирсти, очень славный мир. Во дни до изобретения радио он, наверно, находился у самых-самых границ рая.
Вот что охраняет дорогу в рай…
Звери заговорившие,
Реки застывшие,
Шевелящиеся скал куски,
Поющие пески…
Что это такое? Пригрезившаяся страна?
Здесь, на природе, в нетронутом цивилизацией краю, эти слова приобретали оттенок, каким-то образом уменьшающий их странность. В такое утро вполне можно поверить, что есть места на этой планете, где камни могут шевелиться. Разве нет мест, хорошо известных мест, даже здесь, в Шотландии, где при ясном солнечном свете в летний день человека вдруг охватывало чувство, будто за ним следят невидимые наблюдатели, да так охватывало, что на него нападал беспредельный ужас и он в панике убегал оттуда? Да, да, и к тому же без предварительных бесед на Уимпол-стрит. В «древних» местах все возможно. Даже заговорившие звери.
Откуда пришли к Б-Семь мысли о чудесах?
Они протащили легкую лодочку по деревянным сходням, Грант спустил ее на воду и направил носом по ветру. Погода была абсолютно ясной, однако ощущавшееся в воздухе легкое дуновение могло превратиться в бриз, достаточно сильный, чтобы вода покрылась рябью. Глядя, как Пэт собирает удилище и привязывает блесну к леске, Грант подумал, что если Бог не благословил его сыном, маленький рыжеволосый кузен может неплохо заменить его.
– Ты когда-нибудь вручал букет, Алан? – спросил Пэт, возясь с блесной. Он произнес «буки».
– Не могу припомнить, кажется, нет, – осторожно ответил Грант. – А что?
– Они пристают ко мне, чтобы я вручил буки виконтессе, которая придет открывать Далмор-холл.
– Холл?
– Тот сарай у перекрестка, – с горечью произнес Пэт. Он помолчал минуту, явно распаляя себя. – Это жутко девчоночье дело – вручать буки.
Грант, связанный долгом перед отсутствующей Лорой, попытался что-нибудь придумать.
– Это большая честь, – объявил он.
– Тогда пусть Малышка и имеет эту честь.
– Она еще мала для такого ответственного дела.
– Ну, если она еще мала, то я слишком большой для таких штучек. Так что им придется найти для этого другую семью. И вообще, все это липа. Холл открыт уже несколько месяцев.
На эту разочарованную констатацию притворства взрослых Гранту нечего было возразить. Они рыбачили, сидя спиной друг к другу, исполненные чувства истинной мужской дружбы. Грант закидывал свою удочку с ленивым безразличием, Пэт – со свойственным ему неистребимым оптимизмом. К полудню их лодочка придрейфовала обратно к мысу, и они направили ее к берегу, чтобы в небольшом сарайчике вскипятить на спиртовке чай. Подгребая веслами последние несколько ярдов, Грант заметил, что взгляд Пэта устремлен на что-то на берегу, и повернулся посмотреть, что могло вызвать у мальчика такое явное отвращение. Увидев приближающуюся фигуру – вихляющая походка и дурацки-величественный вид, – он спросил, кто это.
– Крошка Арчи, – ответил Пэт.
Крошка Арчи размахивал пастушьим посохом, который, как потом заметил Томми, ни один пастух не согласился бы взять в руки; на нем был килт, какой не надел бы ни один живой горец. Посох возвышался у него над головой почти на два фута, а килт волочился, свисая сзади с несуществующих бедер, как дамская нижняя юбка. Однако было ясно видно, что их обладатель считает, что все в порядке. Тартан его несчастной юбочки при ходьбе скрипел, волочась по вереску, и этот звук был похож на крик павлина, хриплый и странный. Маленькая головка, похожая на голову угря, была увенчана бледно-голубым балморалем[60] с клетчатой лентой, причем он был сдвинут набок так отчаянно, что лента, свисая, закрывала правое ухо владельца балмораля. На той его стороне, что торчала вверх, под ленту был засунут пучок каких-то растений. На тоненьких, как булавочки, ножках были ярко-синие носки, связанные из такой мохнатой шерсти, что производили впечатление какого-то болезненного нароста. Грубые башмаки крепились перекрещивающимися вокруг тощих икр подвязками такой яркой расцветки, какие не снились даже Мальволио[61].
– Что он тут делает? – спросил пораженный Грант.
– Он живет в гостинице в Моймуре.
– A-а. А чем он занимается?
– Он революционер.
– Правда? И вы с ним собираетесь устраивать одну и ту же революцию?
– He-а, – ответил Пэт с крайним презрением. – Ну, не знаю, может, он и подсунул мне эту идею, но на таких никто никогда не станет обращать внимание. Он пишет стихи.
– Я так понимаю, что он – единожды рожденный.
– Он-то! Он вообще нерожденный, знаешь. Он – яйцо!
Грант решил, что слово, которое искал Пэт, было «амеба», но что так далеко его знания не распространялись. Самой низшей формой жизни, какую знал Пэт, было яйцо.
«Яйцо» весело двигалось в их сторону по каменистому берегу, размахивая подолом своего жалкого килта с явным хвастовством, которое никак не подходило к его ковылянию по камням. Грант почему-то вдруг решил, что у Арчи мозоли. Мозоли на тонких розоватых, легко потеющих ногах. Ноги, о которых постоянно пишут в медицинских колонках газет («Мыть каждый день обязательно и хорошенько вытирать, особенно между пальцами. Тщательно припудрить тальком и каждое утро надевать чистые носки»).
– Cia mar tha si? – прокричал Арчи, подойдя на такое расстояние, чтобы его можно было услышать.
Случайность ли это, подумал Грант, что у всех людей «с приветом» такой тонкий бестелесный голос? Или, наоборот, тонкий бестелесный голос – характерная принадлежность неудачников и ничтожеств, а неудачи и ничтожность порождают желание выделиться из общего стада?
Грант не слышал гэльской речи с детства, а аффектация приветствия охладила его радушие. Он пожелал Арчи доброго утра.
– Пэтрику следовало бы объяснить вам, что сегодня слишком ясная погода для ловли рыбы, – заявил тот и, по-прежнему раскачиваясь, подошел к ним. Грант не мог определить, что ему неприятнее – отвратительный глазговский акцент или непрошеное покровительство.
Пэт залился краской так, что перестали быть видны веснушки на его белой коже. Слова дрожали у него на губах.
– Я полагаю, он не хотел лишать меня удовольствия, – мягко сказал Грант и увидел, как краска стала бледнеть, а радость от услышанного медленно разгораться. Пэт совершал открытие, что существуют более эффективные способы борьбы с глупостью, чем прямая атака. Это была совершенно новая мысль, и он пробовал ее на вкус, обкатывая на языке.
– Вы приплыли к берегу выпить свой одиннадцатичасовой чай, так я понимаю, – сияя, объявил Арчи. – Был бы рад присоединиться к вам, если вы не возражаете.
Они налили Арчи чаю, мрачно и вежливо. Тот достал собственные сэндвичи и, пока все ели, прочел им лекцию о славе Шотландии, ее могуществе в прошлом и о ее ослепительном будущем. Он не спросил имени Гранта и обманулся его выговором, приняв за англичанина. С удивлением услышал Грант о беззакониях, творимых Англией в отношении плененной беспомощной Шотландии. (Что-либо более далекое от плененности и беспомощности, чем Шотландия, которую он знал, Грант с трудом мог себе представить.) Англия, оказывается, кровопийца, это вампир, высасывающий здоровую кровь Шотландии, после чего та остается обессиленной и бледной как смерть. Шотландия стонет под чужеземным игом; она, шатаясь, плетется за колесницей победителя; она платит дань и растрачивает свои таланты на потребу тирана; но она вот-вот сбросит ярмо, разорвет путы; огненный крест готов вспыхнуть, и скоро вереск загорится. Не осталось ни одной банальности, которую Крошка Арчи не выложил им.
Грант наблюдал за ним с любопытством, с каким разглядывают новый экспонат в коллекции. Он решил, что этот человек старше, чем ему показалось сначала. По меньшей мере сорок пять; возможно, ближе к пятидесяти. Слишком много, он неизлечим. Никакого успеха, которого так жаждет, он уже не достигнет; у него уже никогда не будет ничего, кроме его жалкого маскарада и его банальностей.
Грант обернулся посмотреть, какое действие оказала эта извращенная версия патриотизма на юную Шотландию, и душа его возрадовалась. Представитель юной Шотландии сидел, уставившись прямо на озеро, как будто вид Крошки Арчи был ему невыносим. Он жевал, упорно не желая замечать ничего вокруг, а его глаза напомнили Гранту фразу из Фларри Нокса[62]: «Глаз как каменная стена, верх которой усыпан битым стеклом». Революционерам потребуется более тяжелая артиллерия, чем Арчи, чтобы произвести впечатление на своих соотечественников. Интересно, подумал Грант, чем это существо зарабатывает на жизнь. Стишки не прокормят. Не прокормит и «дикая» журналистика; вернее, журналистика того типа, какой, похоже, занимается Арчи. Может, он наскребает на хлеб с помощью критики. Критики самого низкого ранга набирались как раз из рядов безработных. Конечно, всегда оставалась вероятность, что кто-то Арчи субсидировал; если не свои оппозиционеры, жаждущие власти, то какое-нибудь иностранное агентство, заинтересованное в беспорядках. Арчи принадлежал к типу, хорошо знакомому специальному отделу Скотленд-Ярда: неудачник, больной прокисшим тщеславием.
Грант, по-прежнему страстно желавший посмотреть утреннюю газету, которую Джонни и Кенни должны были доставить в Клюн, собирался предложить Пэту сдаться и перестать соблазнять рыбу, которая вовсе не выказывала намерения клевать. Но если они уйдут сейчас, им придется возвращаться в компании Крошки Арчи, а этого хотелось бы избежать. И Грант приготовился снова начать лениво взбаламучивать воды озера. Однако оказалось, что Арчи не прочь был присоединиться и к рыболовам. Он заявил, что, если в лодке есть место для третьего, он был бы рад составить им компанию. И снова слова дрожали у Пэта на губах.