го закона». Неудивительно, что в отношении шотландцев к виски присутствуют одновременно и глупость, и лукавство, и скромность. (За исключением Стратспея, конечно, где зелье изготавливается. В Стратспее бутылку ставят на середину стола так же прозаично, как это сделал бы англичанин, может быть, только чуть более гордо.) Неудивительно, что они ведут себя так, будто, делая глоток виски, совершают лихой, чтобы не сказать дерзкий, поступок. Поразительное отношение, как хитрый взгляд искоса, среднего шотландца к своему национальному напитку может проистекать только от унаследованного от предков сознания запретности спиртного, запрета, наложенного либо Церковью, либо Законом.
Согретый добрым глотком из плоской фляжки, Грант терпеливо выслушал скучное выступление на гэльском Дункана Тэвиша, самоуверенное и длинное. Он представил собранию гостя, приехавшего издалека, чтобы поговорить с ними, гостя, который не нуждается в том, чтобы его представляли ни он, Дункан Тэвиш, ни кто-либо другой; гостя, подвиги которого говорили сами за себя. (Тем не менее Дункан довольно долго говорил о них.) Грант не уловил гэльское имя гостя, но отметил, что те, кто выходил наружу, стали проталкиваться обратно, когда раздались одобрительные восклицания, приветствующие заключительную часть речи мистера Тэвиша. Либо оратор действительно был гвоздем вечера, либо виски кончилось.
С ленивым удивлением Грант наблюдал, как от сидевших в переднем ряду отделилась маленькая фигурка, взобралась, цепляясь за рояль, на эстраду и направилась к ее центру.
Это был Крошка Арчи.
На Кладда Крошка Арчи выглядел еще более дико, чем на пустошах Клюна; его вид еще более не соответствовал обстановке, попугайная яркость его костюма поражала еще больше. На островах не носили килт, и среди всех этих мужчин в одежде из толстой грубой материи спокойных тонов он более чем когда-либо выглядел «сувенирной куклой». Без своего лихо заломленного балмораля с пучком травы он казался как бы неодетым, как полисмен без шлема. Волос у него было очень мало, и их жидкие прядки были зачесаны поперек головы, чтобы скрыть лысину. Он был похож на игрушку, вытащенную из чулка с не очень дорогими рождественскими подарками.
Однако приветствовали его с необыкновенным радушием. Грант не мог вообразить, чтобы кто-нибудь, помимо королевской семьи, каждого ее члена в отдельности и всех вместе, удостоился такого приема, какой сейчас был оказан Крошке Арчи. Даже если учесть действие выпитого на задние ряды, это было удивительно. А какая тишина наступила, когда Крошка Арчи начал говорить! Грант жалел, что ему не видны лица. Он вспомнил, что Бэлла из Льюиса не ответила на попытки Арчи у заднего крыльца обратить ее в свою веру, вспомнил, что то, что думал Пэт Рэнкин о Крошке Арчи, не могло быть воспроизведено на бумаге. Что же эти островитяне, отрезанные от мира и лишенные разнообразия впечатлений, которое только и может научить человека выбирать между одним и другим, – что эти островитяне думают о нем? Здесь присутствовал материал, о котором Арчи мечтал: наивные, восприимчивые, скромные, занятые самими собой люди. Их нельзя было поднять на восстание против правительства, этих островитян, потому что никто никогда по-настоящему ими не правил. Правительство, по их мнению, существовало для того, чтобы подкормить их различными льготами и чтобы выманивать у них налоги. Однако можно было попытаться взорвать лояльность островитян, сыграв на их изолированности; их оппортунизм можно было отточить выгодными соблазнами. На Кладда Крошка Арчи не представлялся тем удивительным ничтожеством, каким он выглядел на Лохан-Ду; на Кладда он был потенциальной силой. Кладда и все его острова-соседи могли оказаться в конечном счете базами подводных лодок, контрабандистскими точками, местами перехода, наблюдательными башнями, аэродромами, базами патрулей. Что думали островитяне о Гиллсасбуиге Мак-а-Бруитхаинне и его убеждениях? Гранту очень хотелось увидеть их лица.
Около получаса Крошка Арчи обращался к ним своим тонким раздраженным голосом, без страсти и без пауз, а они слушали, не издавая ни звука. А потом, посмотрев на ряды сидевших перед ним, Грант увидел, что они гораздо менее заполнены, чем в начале вечера. Это странное явление отвлекло его внимание от Арчи, и он попытался найти ему объяснение. Грант уловил некий слабый шорох в проходе между рядами 5 и 6 и проследил глазами за его продвижением. В конце ряда это движение материализовалось в виде стоящей Кэти-Энн, которая бесшумно, не привлекая к себе внимания и не отводя притворно застенчивого взгляда от оратора, двигалась сквозь толпу стоявших мужчин к дверям и, выбравшись наружу, исчезла.
Грант понаблюдал еще немного и обнаружил, что процесс диссипации аудитории непрерывно продолжается как среди сидевших, так и среди стоявших у стен мужчин. Слушатели незаметно исчезали под самым носом у Арчи. Это было так необычно – деревенские жители всегда ждут окончания представления, каким бы скучным оно ни было, – что Грант повернулся к мистеру Тодду и прошептал:
– Почему они уходят?
– Они идут смотреть балет.
– Балет?
– По телевидению. Это их самое большое развлечение. Все остальное, что они смотрят по телевизору, – это просто вариант чего-нибудь, что они уже видели раньше. Постановки, пение и прочее. А балет – это то, чего они еще не видели никогда. Они не пропустят балет ни ради чего, ни ради кого… Что в этом смешного?
Однако Гранта забавляла не страсть жителей Кладда к балету. Он получал удовольствие от того, каким необычным образом был обезоружен Арчи. Бедный Арчи. Бедный крохотный обманутый Арчи. Он был ниспровергнут арабеском, побежден антраша, разбит наголову плие. Это фантастически подходило к ситуации.
– Они ушли насовсем?
– О нет, они вернутся к танцам.
И они вернулись, все как один. Все, кто жил на острове, присутствовали на танцах: старики сидели вокруг, а активные участники своими дикими выкриками, казалось, вот-вот сорвут крышу. Это был менее подвижный танец, чем те, к которым Грант привык на материке, менее изящный; для горношотландской пляски нужны килт и туфли из мягкой кожи, которые позволяют танцору плясать беззвучно, точно пламя среди кончиков мечей. В островном танце было много от ирландского, много от мрачноватой ирландской скованности, когда танец является только упражнением для ног, а не ураганом радости, наполняющей человека до самых кончиков пальцев его рук, то и дело взмывающих вверх. Однако если рисунку танца не хватало изощренности и подвижности, в настроении тех, кто плясал, топоча изо всех сил, царило всеобщее веселье. Места, если потесниться, было достаточно для трех восьмерок, и рано или поздно все, включая шведов и голландцев, оказывались втянутыми в эту оргию движения. Скрипка и рояль играли что-то, имеющее приятный покачивающийся ритм (для этого нужен был бы военный оркестр, думал Грант, бросая Кэти-Энн в объятия восхищенного шведа; нужна была бы синкопированная дробь барабана; может, это и не выглядело бы пуристски, но эффект, несомненно, был бы), а те, кто не танцевал, отбивали такт ладонями. Ветер свистел в стеклянных проемах крыши, танцоры ревели, скрипка визжала, как пила, а рояль бухал, и все вместе замечательно веселились.
Включая Алана Гранта.
Качаясь под принесенным юго-западным ветром градом, который немилосердно колол и хлестал, он добрался домой и рухнул в постель, пьяный от проделанных экзерсисов и свежего воздуха. Это был восхитительный день.
Это был и очень полезный день. Ему будет что рассказать Теду Ханне, когда он вернется в Лондон. Теперь он знал, кто являются хозяевами Арчи Брауна.
Этим вечером он не смотрел с опаской на закрытое окно, притом он отнюдь не забыл о нем. Он смотрел на закрытое окно и радовался. Он принял точку зрения островитян, что окно существует для защиты от непогоды.
Зарывшись в свое гнездо из ватных одеял, оставив ветер и бурю снаружи, Грант погрузился в глубокий сон без сновидений.
Глава восьмая
На следующее утро на прогудевшем «пароходе» Крошка Арчи отчалил нести свет в другие глухие места архипелага. Как стало известно, он останавливался у преподобного мистера Мак-Кея, и Грант подумал: интересно, что сказал бы этот безупречный пастырь своему горношотландскому войску, если бы знал, кого он приютил под своей крышей? А может, преподобный мистер Мак-Кей был болен той же болезнью, что и Арчи Браун?
В общем, Гранту казалось, что нет.
Мистер Мак-Кей пользовался таким влиянием, какого только может жаждать смертный; свое тщеславие он удовлетворял каждое воскресенье по утрам; он повидал свет, видел жизнь и смерть, наблюдал, как людские души воспринимают и ту и другую, и, похоже, не гнался особо за славой. Просто он оказал гостеприимство шотландской знаменитости. Потому что в такой маленькой стране, как Шотландия, Арчи был знаменитостью, и мистер Мак-Кей, несомненно, был рад принять его.
Таким образом, остров остался целиком в распоряжении Гранта, и в течение пяти дней, сопровождаемый ревом ветра, он бродил по своему пустому королевству. Это было скорее похоже на прогулку с плохо воспитанной собакой, которая бежит за вами по пятам, в экстазе бросается на вас, почти сбивая при этом с ног, а потом тащит в направлении, прямо противоположном тому, куда вы намеревались идти. Вечера он проводил, вытянув ноги у горящего камина в кабинете мистера Тодда, слушая его рассказы о том, как он был владельцем паба в Нижней Шотландии. Ел Грант очень много. Он заметно набирал вес. Засыпал он, как только его голова касалась подушки, и не просыпался до самого утра. А в конце пятого дня он почувствовал, что скорее готов вынести сотню воздушных путешествий, чем провести еще двенадцать часов в этом месте.
Итак, на шестое утро, стоя на широкой площадке белого песка, Грант ждал маленький самолет, который на обратном пути из Сторнвэя должен был забрать его. И легкое опасение, таившееся где-то в глубине его сознания, ничуть не походило на мрачные предчувствия, которые, как он боялся, могут охватить его в эти последние минуты. Рядом находился мистер Тодд, а у их ног на песке лежал маленький чемоданчик Гранта. На траве, там, где кончалась дорога, стояла машина, принадлежащая отелю Кладда, единственная машина на острове и единственная в своем роде во всем мире. Так они стояли, четыре темных предмета на сверкающей голой плоскости, и наблюдали за маленьким, похожим на птицу силуэтом в небе, спускающимся к ним.