– Я заметил, в Англии не приглашают гостей к себе в номер. Может быть, вы хотите подождать в гостиной?
– О нет, я поднимусь. Не думаю, чтобы у нас существовали какие-то предубеждения против номеров в отелях. Наверное, просто гостиные в них находятся так близко от номеров, что нет смысла идти туда, поэтому мы и не предлагаем это делать. Если же гостиная расположена на расстоянии дня пути от вашего номера, наверное, проще пригласить гостя к себе. Так, по крайней мере, оказываешься с ним в одном полушарии.
Комната мистера Каллена была расположена по фасаду, из окна видны были поля по другую сторону улицы, а вдали река и холмы. Наметанный глаз Гранта заметил приготовленные поленья в камине и желтые нарциссы на окне: Моймур придерживался определенных стандартов. Гранта по-человечески стало интересовать все, что касалось этого Теда Каллена, который прервал свой отпуск и приехал в пустоши Каледонии искать друга, так много значившего для него. С каждым шагом по пути в Моймур в Гранте росло предчувствие, от которого он не мог отделаться, и теперь оно переполняло его так, что его почти начало тошнить.
Молодой человек достал из дорожной сумки папку для бумаг и вытряс ее содержимое на туалетный столик. Там было все, что угодно, кроме принадлежностей для письма. Среди кучи бумаг, карт, туристических буклетов и прочего были два кожаных предмета: записная книжка и бумажник. Мистер Каллен вынул из бумажника пачку фотографий, стал перебирать их и наконец среди улыбающихся женских лиц нашел то, что искал.
– Вот. Боюсь, она не очень хорошая. Это просто любительский снимок, понимаете. Он сделан, когда мы все поехали на побережье.
Грант почти неохотно взял протянутый ему кусочек картона.
– Тут… – начал Тед Каллен, поднимая руку, желая показать.
– Нет, подождите! – остановил его Грант. – Дайте посмотреть, не узнаю ли я – не узнаю ли я кого-нибудь.
На фотографии была примерно дюжина парней, снятых на веранде какого-то дома на берегу моря. Они тесными группами сидели на ступеньках или стояли, облокотясь на тонкие деревянные перила, все в той или иной стадии déshabille[70]. Грант пробежал взглядом по их смеющимся лицам и ощутил сильное облегчение. Здесь не было ни одного, кого бы он когда-либо…
И вдруг увидел парня на нижней ступеньке. Он сидел, зарыв ноги глубоко в песок, сильно прищурив глаза и слегка повернув в сторону подбородок, как будто обращался в этот момент к тому, кто стоял сзади. Именно так была повернута его голова на подушке в купе Б-Семь утром 4 марта.
– Ну?
– Это ваш друг? – спросил Грант, указывая на человека на нижней ступеньке.
– Да, это Билл. Как вы узнали? Значит, вы встречали его где-то?
– Я… я склонен думать, что встречал. Хотя, конечно, имея только эту фотографию, поклясться не могу.
– Я и не хочу, чтобы вы клялись. Просто дайте мне общую сводку погоды. Просто скажите прямо, когда и где вы видели его, и я найду его, можете не сомневаться. Вы знаете, где вы встречали его? Я хочу сказать, вы помните?
– О да, помню. Я видел его в купе – купе спального вагона – лондонского почтового, который прибывал в Скоон рано утром четвертого марта. На этом поезде и я приехал на север.
– Вы хотите сказать, Билл приехал сюда? В Шотландию? Зачем?
– Не знаю.
– Он не сказал вам? Вы говорили с ним?
– Нет. Говорить с ним я не мог.
– Почему?
Грант протянул руку и мягко подтолкнул своего собеседника, так что тот сел на стул, стоявший позади него.
– Не мог, потому что он был мертв.
Наступило молчание.
– Мне, право же, жаль, Каллен. Мне хотелось бы заверить вас, что это был не Билл, но даже на свидетельском месте под присягой я готов подтвердить, что это он.
Опять молчание, а потом Каллен спросил:
– От чего он умер? Что случилось?
– Он выпил очень много виски, упал навзничь, ударился затылком о фарфоровый умывальник и проломил череп.
– Кто сказал это?
– Таково было заключение следствия. В Лондоне.
– В Лондоне? Почему в Лондоне?
– Потому что, как установило вскрытие, он умер почти сразу после того, как поезд отошел от Юстона. А по английским законам внезапная смерть подлежит расследованию, после чего свое решение должен вынести суд.
– Но все это только… только предположения, – сказал Каллен, начиная оживать и сердиться. – Если он был один, как можно узнать, что с ним случилось?
– В английской полиции работают самые дотошные и рассматривающие все самым серьезным образом люди.
– Полиции? Этим занималась полиция?
– Ну конечно. Полиция разобрала это дело и доложила о нем следователю и суду. Было проведено самое тщательное расследование. В результате они определили с точностью почти до глотка, сколько чистого виски и с какими промежутками он выпил перед… перед смертью.
– А относительно этого падения навзничь – откуда они об этом узнали?
– Они все обшарили с микроскопом. На краю раковины нашли волосы со следами бриолина. А перелом черепа произошел в результате падения навзничь как раз на такой предмет.
Каллен немного притих, но выглядел растерянным.
– Откуда вы это все знаете? – спросил он тупо. – И как вы-то его увидели?
– Когда я выходил, я наткнулся на проводника, который пытался поднять его. Он думал, что человек просто проспал, потому что бутылка виски каталась по полу и в купе пахло так, как будто он пил всю ночь.
Это не удовлетворило Каллена.
– Вы хотите сказать, что только в тот раз и видели его? Всего минуту, когда он лежал – лежал мертвый, и вы можете узнать его на снимке – не очень хорошем снимке – через несколько недель?
– Да. На меня произвело впечатление его лицо. Лица – это моя профессия и в какой-то мере мое хобби. Меня заинтересовало, как изгиб бровей придавал лицу беспечное выражение, даже… даже когда это имело место, то есть при отсутствии всякого выражения. И интерес усилился совершенно случайно.
– Как? – Каллен не уступал ни дюйма.
– Когда я завтракал в отеле в Скооне, я обнаружил, что случайно подобрал газету, которая соскользнула с полки, когда проводник пытался разбудить его, и на полях – знаете, на пустых местах – кто-то карандашом написал несколько стихотворных строк. «Звери заговорившие, реки застывшие, шевелящиеся скал куски, поющие пески». Потом две пустые строки и потом: «Вот что охраняет дорогу в рай».
– И вы написали в газету, – произнес Каллен, и его лицо сразу почернело. – Почему это вас настолько задело, что вы не поленились написать в газету?
– Я хотел узнать, откуда эти строчки, если они взяты из какой-то книги. А если это было только что написанное стихотворение, мне хотелось знать, что это такое.
– Зачем? Что вам до этого?
– У меня не было выбора. Эти слова все время крутились и крутились у меня в голове. Вы знаете кого-нибудь, кого зовут Шарль Мартин?
– Нет, не знаю. И не меняйте тему.
– Я не меняю тему, как ни странно. Окажите любезность, подумайте серьезно минуту. Слышали ли вы или знали когда-нибудь о Шарле Мартине?
– Я уже сказал вам – нет! Мне нечего думать. И ясно же, вы меняете тему. Какое отношение имеет Шарль Мартин ко всему этому?
– По заключению полиции человеком, которого обнаружили мертвым в купе Б-Семь, был француз-механик по имени Шарль Мартин.
Минуту спустя Каллен произнес:
– Слушайте, мистер Грант, может, я не слишком умен, но я не вижу смысла в ваших словах. Вы говорите, что видели, как Билл Кенрик мертвый лежал в купе поезда, но это был не Билл Кенрик вовсе, а человек, которого звали Шарль Мартин.
– Нет, я говорю, что полиция решила, что этого человека звали Шарль Мартин.
– Ну, я думаю, у них было для этого достаточно оснований.
– Прекрасных оснований. При нем были письма, документы. Даже лучше – родные опознали его.
– Правда?! Так что вы мне тут голову морочите! Никто даже и не предполагал, что этот француз – Билл! Если полиция была уверена, что это француз, которого звали Мартин, почему, черт подери, вы решили, что это был вовсе не Мартин, а Билл Кенрик!
– Потому что я единственный человек в мире, который видел и человека в Б-Семь, и этот снимок, – кивнул Грант в сторону фотографии, лежавшей на туалетном столике.
Каллен помолчал, а потом сказал:
– Но это неважная фотография. Она не может много сказать тому, кто никогда не видел Билла.
– Может, это и неважная фотография в том смысле, что это любительский снимок, но все же на ней хорошо видно сходство.
– Да, – медленно протянул Каллен, – видно.
– Подумайте над тремя вещами, тремя фактами. Первое: родные Шарля Мартина не видели его в течение многих лет, а потом увидели лишь лицо покойника; если человеку говорят, что его сын умер, и никто не сообщает, что есть хоть малейшее сомнение, что это именно его сын, человек увидит то лицо, которое он ожидает увидеть. Второе: человек по имени Шарль Мартин был найден в поезде мертвым в тот самый день, когда Билл Кенрик должен был присоединиться к вам в Париже. Третье: в его купе находился набросок о говорящих зверях и поющих песках – тема, которая, как вы сами утверждаете, интересовала Билла Кенрика.
– Вы сказали полиции о газете?
– Я пытался. Они не заинтересовались. Видите ли, здесь не было никакой таинственности. Они узнали, кто был этот человек и как он умер, а это все, что их касалось.
– Их могло заинтересовать, что он писал стихи по-английски.
– Нет. Нет никаких оснований считать, что он писал что-то или что газета вообще принадлежала ему. Он мог подобрать ее где угодно.
– Все это безумие, – сказал Каллен, злой и сбитый с толку.
– Да, все это очень странно. Но в центре вихря абсурдностей все же находится маленькое рациональное ядро.
– Правда?
– Да. Существует маленький участок ясности, на котором можно утвердиться и определить, в каком направлении двигаться.
– И что это?
– Ваш друг Билл Кенрик исчез. И из всей массы незнакомых лиц я выбрал Билла Кенрика как человека, которого видел мертвым в спальном купе в Скооне утром четвертого марта.