Глава была о Вабаре.
Вабар, похоже, представлял собой аравийскую Атлантиду. Сказочный город Ад-ибн-Кин’ад. Где-то на рубеже мифической и исторической эпох он погиб в огне – был сожжен за свои грехи. Потому что город был богатый и грешный настолько, что словами и выразить невозможно. В его дворцах жили самые прекрасные наложницы, а в конюшнях стояли самые лучшие в мире лошади, и стерегли их не менее строго, чем наложниц. Город лежал в местности столь благодатной, что достаточно было протянуть руку, и можно было собирать плоды земли. Бесконечный досуг позволял предаваться давно известным грехам и изобретать новые. И вот город был разрушен. Это сделал в одну ночь очистительный огонь. А теперь Вабар, город сказок, являл собой нагромождение руин, охраняемых поднимающимися песками и каменными скалами, которые навсегда изменили вид места; а жили здесь теперь обезьяний народ и злые джинны. Никто не мог приблизиться к этому месту, потому что джинны начинали дуть и пыльные бури били в лица тех, кто пытался сделать это.
Таков был Вабар.
И похоже, никто никогда не мог найти его развалин, хотя искали их все исследователи Аравии, в открытую или тайно. В самом деле, не было двух исследователей, мнения которых о том, в какой части Аравии локализовать легендарный город, совпадали бы. Грант снова просмотрел толстые тома, пользуясь словом «Вабар» как магическим ключом, и обнаружил, что у каждого ученого существовала своя любимая теория и что поселения, оспаривавшие честь считаться Вабаром, были разбросаны по всей территории от Омана до Йемена. Ни один из авторов, отметил Грант, не подвергал этот миф сомнению, не подозревал, что у него отсутствует реальная основа, или не пытался отбросить его вовсе как паллиатив своей неудачи; историю Вабара рассказывали по всей Аравии в одной и той же форме, и сентиментальные повествователи вместе с серьезными учеными одинаково верили, что она основана на фактах. Мечтой каждого исследователя было стать открывателем Вабара, однако пески, джинны и миражи хорошо стерегли его.
«Возможно, – писал один из самых крупных ученых, – что легендарный город будет наконец найден, но произойдет это не в результате упорства или точного расчета, а случайно».
Случайно.
Летчиком, сбитым с курса пыльной бурей?
Не это ли увидел Билл Кенрик, когда вышел из плотной коричневой тучи песка, ослепившей его и сбившей с курса? Пустые дворцы в песке? Не потому ли он стал сходить с трассы, что искал – или, может быть, хотел еще раз взглянуть, – когда начал, «как правило, задерживаться»?
Он не сказал ничего после того первого раза. И если то, что он увидел, было городом в песках, его можно понять. Его бы стали дразнить, говоря, что он видел мираж, что он был под хмельком и тому подобное. Даже если кто-нибудь из парней, служивших в ВОКАЛ, слышал когда-либо эту легенду – а среди такой часто меняющейся, постоянно обновляющейся компании это было маловероятно, – они все равно стали бы дразнить его, утверждая, что это выдумка. Поэтому Билл, который писал такие плотные «m» и «n», был «просто слегка замкнутым», ничего не сказал и возвращался, чтобы посмотреть на это еще раз. Возвращался еще и еще. Либо потому, что хотел найти место, которое видел, либо чтобы посмотреть на место, которое уже засек.
Он изучал карту. Он читал книги об Аравии. А потом…
Потом он решил поехать в Англию.
Он договорился отправиться с Тедом Калленом в Париж. А вместо этого захотел некоторое время побыть один в Англии. У него не было родных в Англии. Он не был в Англии уже много лет и, по словам Каллена, не испытывал тоски по ней, не вел ни с кем оттуда регулярной переписки. После гибели родителей его воспитывала тетка, но и ее уже не было в живых. До этого времени он никогда не выказывал желания вернуться в Англию.
Грант откинулся на стуле и дал тишине окутать себя. Он почти мог слышать, как оседает в неподвижность пыль. Как в Вабаре.
Билл Кенрик приехал в Англию. А через три недели, когда он должен был встретиться с другом в Париже, отправляется в Шотландию под именем Шарля Мартина.
Грант мог представить себе, почему он захотел приехать в Англию, но для чего этот маскарад? Зачем этот налет на север?
Кого он хотел посетить как Шарль Мартин?
Он мог нанести этот краткий визит и все же встретиться в Париже с другом в условленное время, если бы не этот случай с падением в пьяном виде. Он мог поговорить с кем-то в Шотландии, а затем вылететь из Скоона и попасть в отель «Сен-Жак» к обеду.
Но почему как Шарль Мартин?
Грант поставил книги обратно на полку, любовно погладив их – жест, которым он ни разу не одарил те, что относились к Гебридам, – и пошел к мистеру Таллискеру в его маленький кабинет. В конце концов он нашел нить к пониманию поступков Кенрика. Он знал, как проследить его путь.
– Как вы считаете, кто сейчас в Англии самый крупный авторитет по Аравии? – спросил Грант мистера Таллискера.
Мистер Таллискер, раздумывая, покачал своим пенсне на черной ленточке. Существует целый рой, если можно так сказать, последователей Томаса и Филби и многих других известных имен, но, по его мнению, только Херон Ллойд может быть назван поистине большим ученым. Быть может, он, мистер Таллискер, испытывает пристрастие к Ллойду потому, что он единственный из всех, кто пишет на английском языке так, что это действительно настоящая литература; однако правда и то, что помимо своего писательского дара он обладает положением в науке, полнотой знаний и лучшей репутацией. Он совершил ряд эффектных путешествий во время своих раскопок и обладает значительным авторитетом среди арабов.
Грант поблагодарил мистера Таллискера и пошел заглянуть в «Кто есть кто». Он хотел узнать адрес Херона Ллойда.
После этого он отправился обедать; только вместо того чтобы пойти в «Каледониан», комфортабельный и отмеченный достаточным числом звезд, Грант, подчиняясь непонятному импульсу, двинулся на другой конец города, чтобы поесть там, где он завтракал несколько недель назад, в то темное утро, имея перед собой бесплотный дух мертвеца из Б-Семь.
На этот раз ресторан не выглядел мрачным и полуосвещенным; зал сиял и сверкал – весь серебро, хрусталь, белоснежные скатерти. Даже манишка мелькала там, где надо всем парил метрдотель. Но здесь была и Мэри, тихая, уютная, пухленькая, такая же, какой она была в то утро. Грант вспомнил, как отчаянно он нуждался тогда в успокоении, и с трудом мог поверить, что этим измученным, истерзанным существом был он сам.
Он сел за тот же столик возле ширм, закрывающих служебный вход. Мэри подошла к нему взять заказ и спросила, какова нынче рыбалка на Терли.
– Откуда вы знаете, что я ловил рыбу на Терли?
– Вы были с мистером Рэнкином, когда завтракали здесь, сойдя с поезда.
Сойдя с поезда. Он сошел тогда с поезда, проведя мучительную ночь борьбы с самим собой – ужасную ночь. Он сошел с поезда, оставив Б-Семь мертвым, бросив на него лишь случайный взгляд и испытав на секунду мимолетную жалость. А Б-Семь отплатил ему сторицей за этот момент легкого сочувствия. Б-Семь пошел с ним и в конце концов спас его. Это Б-Семь послал его на острова в этот безумный, ледяной, ураганный поиск неизвестно чего. В этом диком, абсурдном преддверии ада он делал все, чего бы не стал делать нигде в другом месте: он хохотал до слез, он плясал, он позволил гонять себя как упавший лист от одного пустого горизонта до другого, он пел, он тихо сидел и смотрел. И он вернулся здоровым человеком. Он был должен Б-Семь больше, чем мог заплатить.
За едой Грант думал о Билле Кенрике, молодом человеке, не имевшем корней. Был ли он одинок в жизни, в которой у него не было привязанностей, или просто свободен? А если свободен, то была ли это свобода ласточки или свобода орла? Порхание под солнцем или величественное парение?
У него была по крайней мере одна черта, во все времена и повсюду редкая и очень ценная: он был человеком действия, а кроме того, по природе своей – поэтом. Это и отличало его от текучей массы работающих в ВОКАЛ не думая, как москиты, прокладывающие рейсы над континентами. Это отличало его от толпы, мельтешащей на лондонском железнодорожном вокзале в час файв-о-клок, которая не пошла бы ни на какой риск ни за какие деньги на свете. Если мертвый юноша из Б-Семь не был ни Сиднеем, ни Гренфеллом, он, по крайней мере, был из их породы.
И за это Грант любил его.
Он щедро дал Мэри на чай и пошел покупать два билета на завтрашний утренний самолет в Лондон. У него оставалась еще неделя отпуска, и Терли кишела рыбой, прекрасной, серебристой, бьющейся, прыгающей рыбой, но у него было другое дело. Со вчерашнего дня у него было только одно дело – Билл Кенрик.
У Гранта оставались опасения на предмет путешествия в Лондон по воздуху, однако не очень серьезные опасения. Он с трудом мог, оглянувшись назад, признать самого себя в охваченном страхом, терзаемом демонами человеке, который сошел с лондонского почтового на платформу в Скооне меньше месяца назад. Все, что оставалось от этого жалкого состояния, был страх испугаться. Самого ужаса больше не существовало.
Грант купил столько конфет для Пэтрика, что тому должно было хватить объедаться ими месяца три, и поехал обратно в холмы. Он боялся, что конфеты чуть-чуть слишком изысканны, чтобы доставить Пэту полное удовольствие – может быть, слишком «девчоночьи», – поскольку излюбленным лакомством Пэта были конфеты, выставленные в окне у миссис Майр и называвшиеся «Ого-Пого-Глазки». Ну Лора уж как-нибудь разберется с конфетами из Скоона.
Грант оставил машину над рекой на полпути из Скоона в Моймур и пошел искать Теда Каллена. Было чуть позже полудня, и тот, наверное, еще не завершил свой послеобеденный раунд на реке.
Он даже еще не начинал его. Когда Грант подошел к краю пустоши и посмотрел вниз, на реку, он увидел прямо под собой маленькую группу из трех человек, лениво отдыхающих на берегу. Зои сидела, прислонившись к скале, в своей любимой позе, а по обе стороны у ее скрещенных ног, не сводя с нее глаз, лежали оба ее спутника: Пэт Рэнкин и Тед Каллен. Глядя на них и улыбаясь чуть снисходительно, Грант понял, что Билл Кенрик оказал ему под конец еще одну услугу. Билл Кенрик спас его от того, чтобы влюбиться в Зои Кенталлен.