– Знаете, чего бы мне хотелось? – спросила Астрид. – Сморсов. Парочка крекеров, а между ними – поджаренный маршмеллоу и шоколад… Однажды меня отправили в лагерь. Такой, знаете, несколько старомодный, с рыбной ловлей, верховой ездой и кошмарными песнями у костра. Всего этого я терпеть не могу, всех этих лагерей. Но сейчас…
Сэм смотрел на неё сквозь язычки пламени. Накрахмаленные белые блузки, которые она носила в «доуродзские» времена, уступили место обычной футболке. Да и он сам, после пережитого вместе, больше не стеснялся в её присутствии. Однако Астрид всё равно оставалась такой красивой, что Сэм не в силах был отвести глаз. Тот их поцелуй наполнял все его мысли о ней потоком ярких воспоминаний, запахов, ощущений.
Сэм заёрзал и до боли прикусил губу, чтобы перестать думать об Астрид, о её блузках, волосах и коже.
– Не то время и место, – пробормотал он самому себе.
Пит, усевшись по-турецки, неотрывно смотрел в огонь. Сэму стало любопытно, что творится у малыша в голове. Какие силы кроются там, за этими голубыми глазами?
– Голоден, – вдруг произнёс Пит. – Ням-ням.
– Знаю, маленький, – Астрид обняла брата. – Завтра пойдём за едой.
Постепенно их веки отяжелели, и ребята, один за другим, вытягивались на земле и затихали. Вскоре бодрствовал один Сэм. Костёр догорал. Со всех сторон подступала мгла.
Он сидел, скрестив ноги, – «крест-накрест – сядь на кактус», как говорили они в детском саду, – его руки лежали на коленях ладонями вверх.
Как?
Как это у него получалось? Как он вызывал силу? Как же взять её под контроль, научиться вызывать по своему желанию?
Прикрыв глаза, Сэм попытался вспомнить панику, охватывавшую его всякий раз, когда он создавал свет. Вспомнить было легко, почувствовать – сложно.
Стараясь не шуметь, он встал и побрёл прочь от костерка. В темноте под деревьями таились тысячи ужасов. Сэм шёл навстречу своему страху. Под ногами похрустывала сухая хвоя. Наконец, от костра позади остался только слабый отблеск угольков, смолистый запах горящих веток исчез.
Сэм поднял руки, выставив их ладонями вперёд, как это делал Кейн. Словно давал кому-то знак остановиться или, подобно пастору, благословлял прихожан.
Пытаясь вызвать внезапную реакцию на близость смерти, разворошил в душе страх, охвативший его после ночного кошмара или в ту минуту, когда Пит его душил.
Ничего. Ни искорки. Сэм не мог притвориться, что испуган, он не боялся ночного леса.
За спиной раздался шум, он резко обернулся.
– Не выходит? – спросила Астрид.
– Едва не вышло. Тебе почти удалось меня напугать.
– Я должна сознаться в отвратительном поступке, – Астрид подошла ближе.
– В каком ещё отвратительном поступке?
– Я предала Пити. Дрейк заставил меня оскорбить его, – она сплела пальцы с такой силой, что на её руки больно было смотреть.
– Что он сделал? – Сэм взял пальцы Астрид в свои ладони.
– Ничего. Всего лишь…
– А всё-таки?
– Отвесил мне пощёчину. Было больно, но…
– Он ударил тебя? – Сэму показалось, что он глотнул кислоты. – Он тебя ударил?
Астрид кивнула. Попыталась что-то произнести, однако горло перехватило, и она смогла только показать на щёку, по которой Дрейк ударил её с такой силой, что дёрнулась голова. Взяв себя в руки, Астрид произнесла:
– В общем, ничего такого. Но я испугалась, Сэм. Ужасно испугалась, – она подошла ближе, словно ожидая, что он её обнимет.
– Надеюсь, он сдох, – Сэм отступил на шаг. – Очень на это надеюсь, потому что если он выжил, я его убью.
– Сэм…
Он сжал кулаки. Ему казалось, что мозги кипят в черепной коробке. Дыхание сделалось хриплым и прерывистым.
– Сэм, – прошептала Астрид, – попробуй снова.
Он непонимающе уставился на неё.
– Давай! – громко приказала она.
Сэм поднял руки, направил их на ближайшее дерево и завопил:
– А-а-а!!!
Из ладоней вырвались ослепительные сполохи зеленоватого света. Задыхаясь от удивления, Сэм уронил руки. Ствол выгорел насквозь. Сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее, дерево кренилось, пока, наконец, тяжело не упало, подминая заросли колючего кустарника.
Подойдя сзади, Астрид обняла Сэма. Он почувствовал её слёзы на своей шее.
– Прости меня, Сэм, – шепнула она в самое его ухо.
– За что?
– Страх нельзя вызвать по собственному желанию. Гнев – запросто. Гнев – это страх, направленный вовне.
– Ты мной манипулировала? – он высвободился из её объятий и повернулся к ней лицом.
– С Дрейком было всё так, как я тебе сказала. Однако я не собиралась ни о чём тебе говорить, пока не поняла, что именно ты пытаешься сделать. Ты продолжал твердить, что твою силу вызывает страх. Вот я и подумала…
– Да уж.
Сэм чувствовал себя до странности разбитым. Впервые он смог сотворить свет по собственному желанию, но вместо энтузиазма испытывал только грусть.
– Получается, мне надо взбеситься, а не испугаться. Надо захотеть причинить кому-нибудь боль.
– Ты ещё научишься это контролировать. Натренируешься вызывать силу, не испытывая эмоций.
– Это будет воистину великий день, – саркастически хмыкнул Сэм. – Я смогу сжечь человека и ничего при этом не почувствовать.
– Извини меня, Сэм. Мне действительно очень жаль, жаль, что всё так повернулось. Ты прав, что боишься своей силы. Но правда и в том, что нам без неё никуда.
Их разделял какой-то фут, однако мыслями Сэм находился намного дальше, углубившись в воспоминания о том, что произошло миллион лет назад. Миллион лет, которые уложились в восемь дней.
– Извини, – шёпотом повторила Астрид и притянула его к себе.
Сэм упёрся подбородком в её макушку. Вдалеке догорал костёр, а вокруг была тьма, тьма, пугавшая Сэма с самых пелёнок.
– Иногда ты ловишь волну, иногда волна ловит тебя, – пробормотал он.
– Мы в УРОДЗ, Сэм. Ты ни в чём не виноват. Это всё УРОДЗ.
Глава 29. 113 часов, 33 минуты
ЛАНА ЗАЦЕПИЛАСЬ за корень и упала на четвереньки. Патрик оглянулся на неё, но не подошёл. Койот Кусь, ставший персональным Ланиным мучителем, оскалился.
– Уже встаю, встаю, – пробормотала она.
Опять ладони поцарапала. И коленки опять содрала.
Стая бежала по зарослям полыни. Койоты легко перепрыгивали через рытвины, попутно обнюхивая сусличьи норы. Лана за ними не поспевала. Как ни старалась, звери легко её обгоняли, а если она оступалась и падала, Кусь хватал её за пятки, временами – до крови.
Кусь в стае был никем и отчаянно стремился выслужиться перед Вожаком. В отличие от прочих койотов он не был злобным и глубоких ран не наносил, а чаще всего просто рычал и щерил зубы. Когда неуклюжий человеческий детёныш падал, задерживая стаю, Вожак вымещал недовольство на Кусе, и тот скулил, поджимая хвост.
Самым презираемым существом в стае был Патрик, в их иерархии он стоял даже ниже Ланы. Лабрадор, крупный и сильный пёс, бежал, поджав хвост и одышливо вывалив язык. Стремительные, ловкие койоты презирали его.
Умелые охотники-одиночки, они с лёгкостью ловили даже самых шустрых кроликов и земляных белок, в то время как предоставленный сам себе увалень-Патрик явно проголодался. Вожак поделился с Ланой своей добычей, – придушенным зайцем, но она была не голодна. Пока ещё не голодна.
Девочка почти забыла, что происходящее с ней – невозможно. Она на удивление быстро смирилась с правилами мира внутри барьера. С собственной абсурдной способностью излечивать раны прикосновением. С тем, что Вожак умел говорить человеческим языком. С ошибками, но тем не менее.
Сумасшествие.
Безумие.
То, что произошло глубоко в шахте, там, где вдали от солнечного света и разума таился неистовый мрак, убило в Лане последние сомнения в том, что мир сдвинулся.
Она и сама сдвинулась. Теперь её единственной задачей было выжить. Не анализировать, не пытаться понять, а выжить.
Кроссовки уже просили каши, одежда изобиловала дырами. Лана стала донельзя грязной. Справлять нужду приходилось там, где та её застигала, будто собаке. Руки и ноги были исцарапаны острыми камнями и колючками, искусаны москитами. Однажды её даже укусил загнанный в угол енот. Однако раны легко исцелялись. Всякий раз, когда они появлялись, Лана их излечивала.
Койоты охотились всю ночь. Прошло всего двенадцать часов, но ей казалось, что они бегут уже целую вечность.
– Я – человек, – говорила она самой себе. – Я умнее койотов. Я их превосхожу. Я – человек.
Вот только здесь, в дикой ночной пустыне, её превосходство оказалось мнимым. Лана была медлительной, слабой и неуклюжей. Чтобы поддержать свой дух, она разговаривала с Патриком или мамой. Тоже своего рода безумие.
– Да, мамулечка, я прекрасно отдохнула от города, проветрилась, так сказать. Даже похудела. Койотская диета: минимум еды, максимум беготни.
Её нога угодила в чью-то нору, подвернулась, и лодыжка хрустнула. Боль была невыносимой. Впрочем, она продлилась не дольше минуты. С изнеможением справиться было сложнее, а отчаяние причиняло куда больше страданий, чем раны.
Вожак вспрыгнул на камень и глянул на неё сверху вниз:
– Беги быстрее.
– Зачем я вам? – спросила она. – Отпустите или убейте.
– Мрак приказал не убивать, – ответил Вожак пронзительным, вымученно-нечеловеческим дискантом.
Лана не стала уточнять, что это за «Мрак» такой. Его голос звучал и в её голове там, внизу, в глубине золотого прииска Отшельника Джима. Мрак оставил в душе шрам, который невозможно было исцелить.
– Я вам только мешаю, – Лана всхлипнула. – Бросьте меня. Зачем я вам?
– Мрак сказал: «Она научит. Вожак научится».
– Чему? – Лана расплакалась. – О чём ты говоришь?
Вожак спрыгнул вниз, повалив её на спину, и ощерился, целя в незащищённое горло.
– Убить всех людей. Собрать все стаи. Стать Великим Вожаком. Убить людей.
– Убить всех людей? Зачем?
Из пасти Вожака протянулась струйка слюны и капнула Лане на щёку.