– Слушай, я не любитель подобного, – в который раз произнесла Инна, нахмурив брови и стараясь сделать все, чтобы на лице не отразилось восхищение увиденным.
– Давай я тебе красного налью. Я тут сделал запасы, – невозмутимо произнес Антон и распахнул холодильник, две полки которого были превращены им в подобие винного подвала.
– И красного не хочу. И белого, – предвосхищая вопрос, сказала Соломатина, – я не люблю, когда много пьют. Я боюсь пьяных, мне сложно общаться с человеком, у которого сдвинуты оси.
– Какие оси? – сделал удивленные глаза Антон.
– Ты отлично понимаешь, о чем я, – строго произнесла Инна. – Я должна буду тоже пить, чтобы говорить с тобой на твоем языке. Иначе…
– Иначе ты попросишь меня съехать, – продолжил Антон.
– Да нет, живи. Только постарайся меньше пить, – ответила Инна. И чтобы как-то сгладить ситуацию, спросила: – Где ты достал такую классную вещь?
– Отец прислал. Из Вены. И тапочки тоже. Он почему-то решил, что это самая необходимая вещь. Для поэта.
– Гм, – озадаченно проронила Инна, – а может, он и прав. Что-то вдохновенное в ней есть. Свобода, что ли. А без свободы как творить?!
Антон внимательно посмотрел на Соломатину.
День за днем они узнавали друг друга. Рассказывая о себе по чуть-чуть, понемногу, так, чтобы не испугать и не напрягать друг друга, они знакомились, сближались в вещах общих и разумно дистанцировались в вопросах непримиримых. (Исключением был вопрос количества употребляемого Антоном алкоголя.) Оба никак не могли рассудить, что их свело, как понимать это их соседство. Соломатина убеждала себя, что исключительно милосердие, сочувствие и понимание, каким необычным талантом наделен Антон, вынудили ее сделать подобное предложение. Пьяных же свое неожиданное согласие расценивал как собственную растерянность.
– Инна, я съеду. Очень быстро. Вот только найду, куда, – сказал он Соломатиной на третий день после переезда. Сказано это было на абсолютно трезвую голову и после того, как они столкнулись в маленькой прихожей.
– Как хочешь, – пожала плечами Инна, – только ты мне не мешаешь, вдвоем удобней платить за квартиру, не так страшно и вообще веселей. И хозяйство вести проще.
– Ну, это не про меня, – рассмеялся Антон.
– Да? – простодушно удивилась Инна. – А Кулько рассказывала…
– Мало ли что рассказывала Аня. Мы же не будем это обсуждать, – отрезал Антон.
Он был прав. Да и Соломатина сама не хотела ничего обсуждать. Она была рада, что Антон здесь, в соседней комнате. Он ей очень нравился, а все проблемы, которые их могли ждать, ей казались не такими уж страшными.
Их отношения начались как раз с того вечера, когда они отмечали выход его книги. То самое розовое вино, которое так любил Антон, пила и Соломатина.
– Это хорошее вино, сорт винограда такой. С ароматом ягод, – рассказывал ей Пьяных.
Соломатина смеялась – она давно не чувствовала себя так хорошо. И совсем не таким пропащим казался ей Антон, и вся его история с Кулько вроде как уже больше и не существовала. Сейчас, на этой маленькой и аккуратной кухне, были только они и их теперь уже общее событие.
– Я так рада за тебя, ужасно рада, – проговаривала Инна.
– Я почему-то верю тебе, ты искренне говоришь, – серьезно сказал Антон и взял ее за руку, – ты действительно рада.
Соломатина не отняла руку – Антон был близко, а жизнь со всеми передрягами и проблемами осталась где-то там, в прошлом, или просто за стенами дома.
– Понимаешь, мне как-то удивительно не везет. Вроде все делала правильно – училась, опять училась, работала, уволили, опять работала, опять уволили…
– Как так? – удивился Антон, не отпуская ее руку.
– Ну, вот, – пожала плечами Инна и вдруг разрыдалась.
– Да что ж ты так! – перепугался Пьяных, отпустил ее руку, налил воды, заставил выпить, погладил по голове и приказал: – Рассказывай.
– Что? – посмотрела на него Инна.
– А все. С самого начала рассказывай.
– Как? Все-все?
– Все-все.
– Что это? А что, розового этого самого с ягодами нет? – удивилась Инна, когда Антон поставил перед ней чашку.
– Э, матушка, да ты совсем опьянела. Но тем лучше, рассказ живенько пойдет. Но пить мы будем чай или кофе.
– Или то и другое, – как-то глупо рассмеялась Соломатина. И она рассказала все свои истории. Да, за это время они выпили все розовое вино и принялись за чай и кофе.
Утро заглянула в окно, потом захлопали дверцы автомобилей, стоящих во дворе, потом лифт загудел. А они все сидели на кухне.
– Да, однако, тенденция… – задумчиво произнес Пьяных, выслушав рассказа Соломатиной.
– Какая? – доверчиво поинтересовалась Инна. Она сейчас просто растворилась в воспоминаниях.
– Так, потом объясню. Давай спать.
– Сначала в ванную, маску сделать надо. Видишь ли, я стараюсь следить за собой.
Антон расхохотался:
– Эк тебя разобрало. Сразу видно: не пьешь.
– Не пью, – согласилась Инна и добавила: – Я быстро. Ты только у дверей покарауль, а то я в душе грохнусь.
– Покараулю, – согласился Антон.
Последнее, что помнила Инна, это была подушка под щекой и сидящий на краю дивана Антон. Он укрыл Соломатину одеялом, положил свою тяжелую ладонь на ее плечо и сказал:
– Спи, горе ты недогадливое.
– Сплю.
А вечером она проснулась на удивление бодрая. Голова не болела, из кухни аппетитно пахло. «Господи, я была пьяной. И наболтала лишнего. И что вообще потом было? Я ничего не помню». Она вскочила, набросила халат, пробралась в ванную и там минут десять стояла под прохладным душем, а потом еще минут двадцать приводила себя в нормальный вид. Когда она свежая, благоухающая вошла на кухню, Антон сидел за столом и читал книжку в потрепанном переплете. Он любил обычные бумажные книги. На столе были хлеб, салат, печенье. На плите дымился огромный омлет.
– А ты не спал? И что ты читаешь? – задала Инна сразу два вопроса.
– Спал. Читаю книжку. Иди ко мне. – Пьяных встал и обнял Соломатину. – А вот теперь мы пойдем спать. Вдвоем.
– А как же омлет?
– Потом омлет.
– Остынет.
– Я тебе еще приготовлю, – пообещал он и подтолкнул в сторону своей комнаты.
Ане Кулько Инна ничего не рассказала. Она вообще молчала про то, что происходило у нее в доме. Как жильцы-соседи они с Антоном прожили несколько месяцев, любовниками стали, присмотревшись, пообщавшись, привыкнув друг к другу. Они были взрослыми самостоятельными людьми и могли поступать как им заблагорассудится, не должны были оправдываться или отчитываться, но все равно Инна молчала. Не хотелось, чтобы кто-то сеял в ее душе смуту. Она и так не находила себе покоя – Антон был хорошим, но очень сложным человеком. И наверное, не самый лучший выбор для женщины, которая тайком мечтает о прочной семье и детях. О, если бы чужой опыт мог стать твоим достоянием! Но нет. Должно было пройти достаточно времени, чтобы Соломатина узнала, как жизнь приводит на один и тот же путь абсолютно разных людей.
Мать Антона была человеком выдержанным. Другой бы не прожил с отцом Антона целых восемь лет. Родоначальник целого направления в современном искусстве, Егор Пьяных был буйным, не признающим авторитетов скандалистом. Он был красив и в молодости, и в зрелом возрасте. В молодости Татьяна Алексеевна была тоже хороша, но, забыв о массе своих поклонников, родила Егору Пьяных сына.
– А я на тебе не женюсь, – сказал буйный художник, и уже через три дня они подали заявление. Подрастающего сына художник обожал.
– Ну, что Антон Егорыч, в кого пойдешь? В мамашу? Цидули будешь писать бухгалтерские или кисточкой махать, как отец?
Маленький Антон не отвечал, а только таскал папашу за козлиную и уже почти седую бороду. Сына растить Егору Пьяных было интересно лет до семи. А там начались школа, проблемы со сложением, вычитанием и чтением. Пьяных самоустранился, а Татьяна Алексеевна, сжав зубы, потащила все дальше. Она ни разу не пожаловалась, не заплакала, не призвала к совести хорошо загулявшего мужа. Она понимала, что воспитательная работа в данном случае совершенно безнадежна.
Однажды отец пришел домой и положил на стол огромную пачку денег. Татьяна Алексеевна ахнула.
– Это что такое?! Ты получил заказ?! Тот самый?! Неужели! Наконец! – она обрадовалась. Хоть муж и обижал ее своей безалаберной жизнью, она искренне интересовалась его работой, творчеством и переживала из-за его неудач. Татьяна Алексеевна знала, что уже очень давно муж бьется за право оформить один из столичных вокзалов. Грядущая реконструкция подразумевала пространство с фресками. Заказ был не только выгоден, но и престижен. И как бы Егор Пьяных ни рядился в неформала от живописи, деловые отношения с городской властью были выгодны во всех смыслах. Увидев пачку денег, Татьяна Алексеевна подумала, что вопрос решен в пользу мужа, а пачка купюр – это аванс. (В те годы наличные деньги без юридических бумаг были обычным делом.) Она так обрадовалась успеху, что забыла на минуту обо всех их разногласиях, о вольном поведении мужа, о сплетнях про его многочисленных подруг, которые доходили до нее. Она вдруг почувствовала и себя победительницей. Ведь она все это время была рядом, не бросила мужа, не пилила его. Она поддерживала его, как могла, и делом, и словом, и сочувствием. Эта победа – их общая, и на фоне этого даже можно забыть о конфликтах.
Но муж в ответ как-то странно посмотрел на нее:
– Нет, это не то, что ты думаешь. Это вам с Антоном на жизнь.
– На какую жизнь? – не поняла Татьяна Алексеевна.
– Ну, конечно, не на всю, но на несколько лет хватит.
– Ты можешь по-человечески объяснить, что это за деньги?
– Могу. Я продал свою мастерскую.
– Что?!! – Татьяна Алексеевна всплеснула руками. – Что ты наделал?! У нас сын растет! Продать квартиру на Фрунзенской набережной…
– Это не квартира. Это комната…
– Да какое это имеет значение! Денег бы подзаработали, выкупили бы вторую половину. И сдавали бы… Антон вырастет, женится, переехал бы туда. – Хладнокровие и выдержка изменили ей: – Ты вообще думаешь о нас?! О своей семье?! Или тебе на все наплевать?