Антон все услышал, но продолжал утюжить узкую полоску шелка. Соломатина почувствовала запах теплой и влажной ткани.
– Ты меня слышишь? – переспросила она.
– Слышу, – сказал Антон и с преувеличенным интересом стал изучать рисунок на галстуке.
– Если слышишь, почему молчишь?
– Ты что хочешь услышать? Мой радостный возглас? И вообще, что здесь можно сказать? Здесь можно только выслушать и промолчать. Типа в знак согласия.
– Я понимаю, – согласилась Инна, – конечно, тут ничего не скажешь… И наверное, мне надо объяснить мое решение.
– Зачем? Я догадываюсь, – пожал плечами Антон.
– О чем догадываешься?
– Обо всем. Я догадываюсь, почему ты так поступаешь.
– И почему? – Соломатина забеспокоилась, она не хотела, чтобы Антон понял ее превратно.
Пьяных оставил наконец в покое утюг. Он повесил галстук себе на плечо, нарочито тщательно свернул полотенчико и аккуратно свернул колечком провод. Еще горячий утюг он поставил на подставку.
– Инна, пожалуйста, не надо вот этих вот разговоров. Ты сказала. Я понял. Принял к сведению. Начинаю действовать.
– Антон, я не знаю, что ты понял, но я не могу так больше. У меня просто не осталось физических сил! Ты не понимаешь…
– Понимаю, – тихо перебил ее Пьяных.
– Нет, ты не понимаешь! – сладострастно выдохнула Соломатина. Вот это был ее час! Сейчас она скажет ему все, что накопилось! Она не будет выбирать слова, она не будет его жалеть. Она будет обижать его, грубить ему. И пусть. Поэтам это тоже полезно – сильные ощущения и переживания способствуют вдохновению. Соломатина пробежалась по квартире и притащила ворох мужских вещей: – Вот! Это что? Это твоя одежда. Ты ее никогда не кладешь на место. Грязные вещи оставляешь у кровати или на полу в ванной. Хотя отлично знаешь, что надо положить в стиральную машину. – Бросив все под ноги Антону, Инна сбегала на кухню и приволокла пару тарелок и чашек. – А это посуда, которую ты не моешь. Вообще. Никогда. – Поставив посуду на стол, она раскрыла шкаф и показала на кое-как развешенные куртки: – А здесь ты искал, что бы такое надеть. И поправить после себя ты не счел возможным. – Тут Соломатина сделала паузу и затем громко спросила: – Ответь хоть на один вопрос. Сколько мы платим за свет? Какого числа мы платим за квартиру? И почему у нас в этом месяце не работает домофон?
Антон молчал. Соломатина вскипела с новой силой:
– Я-то знаю ответы. А ты, думаю, даже не даешь себе труда задуматься об этом. Понимаешь, деньги решают многое, но не все! И они не могут решить вопрос времени. А у меня его нет! Вообще. Все дела, которые я теперь делаю, сжирают мое время! Только не думай, что так все банально – мужчина не помогает женщине. Ты не просто не помогаешь, ты даже не думаешь о доме! О жизни в доме. Ты поэт, у тебя специфическое занятие. Господи, я же не дура! Я всегда тебя жалела, но сейчас я просто не могу так больше. Я не успеваю. Я устаю. Я запустила себя, реже навещаю родителей, я перестала читать книги, я сплю в транспорте. Я… Я… очень устала. – Соломатина перевела дух. – Я не понимаю, как быть дальше. Я не могу жить в таком темпе, и я не могу рассчитывать на твою славу, на твою известность. Понимаешь, есть еще многое другое, что меня волнует. Семья, дети, собственный дом, стареющие родители. Ты же сам понимаешь все. Но почему ты живешь, словно завтра не наступит никогда. Ты умеешь наслаждаться моментом, но никогда не строишь планов. Это страшно, понимаешь? У человека должны быть планы. Самые банальные. Самые простые. Но они нужны, как нужен скелет!
Соломатина замолчала. Она неожиданно подумала, о том, что говорила Аня Кулько, когда так же выставляла Антона из своей квартиры. «Господи, да что же это такое?! Здоровый, умный, очень красивый, уже известный и совсем не бедный мужик, а словно мячик, словно шарик от пинг-понга скачет из дома в дом, – подумала Инна, – от бабы к бабе. Вернее, они тянут к себе, он не сопротивляется…»
Тем временем Антон сдвинулся с места, снял с плеча отутюженный галстук, свернул его кольцом, затем достал из шкафа большую сумку и стал туда складывать свои вещи. Все это он делал молча.
Соломатина тоже молчала. Она наблюдала за спокойными размеренными движениями Пьяных и гадала, надо ли предложить ужин Антону. Женская сердобольность на мгновение победила гнев. Но ее взгляд упал на грязную посуду, и она опять рассердилась.
– Правильно. Тебе же есть где жить. В Чехове. Решай, наконец, проблемы сам. Не сваливай их на других. Ты же посуди сам – то надо было волноваться из-за того, что ты пьешь, то убирать за тобой, то утешать, когда не печатали стихи… Сколько можно… Сколько?! – зло закричала Соломатина.
Антон уложил в сумку еще одну футболку, потом поднял глаза на Инну и попросил:
– Поехали со мной. Трудная поездка. И без тебя мне будет плохо.
Соломатина поперхнулась:
– Куда? Куда поехали?
– В Озерск. Это не очень далеко. И всего три дня. Несколько часов на скором поезде. Там важная встреча, мероприятие. Там буду издатели и спонсоры. Там будут из министерства культуры и представители самых крупных фондов. Это важная встреча. Для меня – очень важная.
Соломатина опустила руки. Что-то жалкое было в этом красивом мужчине. И даже талант, безусловный поэтический талант, не спасал ситуацию. Инна вдруг представила, как он будет один ехать в поезде и как он будет смотреть в окно. Как будет один жить в гостинице, завтракать в одиночестве. И вечера поздние – они тоже будут одинокими. Соломатина почему-то знала, что Антон не заведет эти легкие командировочные отношения, после которых расставаться приятно, а вспоминать или весело, или неудобно. Она понимала, что, несмотря на размах и множество гостей, на этом мероприятии, как, впрочем, на любом другом, Антон будет одинок. Ведь Антон и люди – это слабо сочетающиеся вещи. «А еще он будет пить. Свое любимое розовое. Если найдет там, в этом городе. Найдет наверняка», – думала Инна, глядя в окно. Там бегали дети, что-то кричали мамаши, стучали вездесущие строители-дорожники. Там были зелень, солнце, ветер.
– Прошу, поехали, – Антон был серьезен. Его смуглое лицо посерело от напряжения.
«Уходи, иначе ты будешь нянькой ему!» – вспомнила Инна слова Татьяны Алексеевны. Соломатина вздохнула, молча сгребла грязную посуду, которую сама же приволокла в качестве доказательства, и пошла на кухню.
– Я все уже узнал. «Ласточка» уходит в девять утра, – проговорил ей вслед Антон и добавил: – Я там картошку на ужин нам сварил. И курицу тоже.
Соломатина молчала весь вечер. Спорить больше не хотелось, разговаривать тоже. Она быстро собиралась в поездку, удивляясь своей бесхребетности. Антон чувствовал ее настроение, под руку не лез, на глаза не попадался. «Интересно, он какое домашнее животное? Кот или собака?» – неожиданно подумала Соломатина, глядя, как Антон, стараясь не шуметь, прошел на кухню и там тихо налил себе чай.
Глава шестаяМаленький город
А город был действительно маленьким. Они проехали новые «высотные» районы, которые носили имена бывших деревень, и внешне они все еще напоминали деревни. А еще они были тусклыми, несмотря на солнце. На окраинах города когда-то были предприятия, теперь большая часть не работала. Картина настолько привычная, насколько и грустная. Соломатина поездила по этим ближним подмосковным городам вдоволь и точно знала, что она увидит у вокзала, в центре, в парке. У вокзала будет множество будок с пирожками и шаурмой, грязный неровный асфальт под ногами. В центре будут дорожки из разноцветной плитки, «Макдоналдс» и торговый центр. В парке будет покрытый серебрянкой памятник героям войны, велосипедные дорожки и тир. Соломатина не любила эти города. Она начинала страшно нервничать из-за собственного бессилия. Ей казалось, что даже небольшой бюджет способен развить фантазию местного начальства. На деле получалось, что небольшой бюджет способствовал убогим стандартам. Сейчас она почти не смотрела в окно – она вспоминала вчерашний вечер, разговор с Антоном, их ночь в разных комнатах, натужный завтрак почти чужих людей. «Тогда зачем ты поехала?!» – спросила сама себя Соломатина, но ответить на этот вопрос не успела. Антон тронул ее за руку.
– Мы приехали. Говорят, гостиница приличная. Недалеко от какого-то озера. Или пруда. Я не помню. Только, – Антон посмотрел на нее виновато, – только…
– Что еще? – вздохнула Инна.
– Только номер один. Я же не знал, что мы… Что ты…
– Что я выгоню тебя? – неожиданно грубо спросила Инна. Ей хотелось разозлить Антона, чтобы тот огрызнулся, ответил ей так же.
– Приблизительно это я хотел сказать, – виновато улыбнулся Пьяных, и Соломатина про себя чертыхнулась.
– Значит, придется пожить в одном номере.
– И поспать в одной постели, – сказал Антон и ласково добавил: – Но если хочешь, я лягу на коврике.
Соломатина задохнулась – это была издевка. Издевка в том самом стиле, которого придерживался Антон, будучи в алкогольном опьянении.
– У тебя хорошо получается по-собачьи сворачиваться калачиком. Особенно, когда тебя пинают.
А вот это было даже не ядовито. А мерзко. И тупо.
Но Антон только рассмеялся. Он был трезв. А еще в нем появился кураж. Вот поезд замедлил ход, проплыл вокзал, и стало казаться, что вокзал – это фасад города. Что та, другая сторона – это ничто, пустота, там нет домов, дорог и людей. Что вся жизнь этого места именно на стороне вокзала. И когда они вышли на перрон, Антон распрямился, шаг его стал пружинистым. И от нерешительности и вялости не осталось следа. Он улыбался своим мыслям, а проходящие женщины принимали улыбку на свой счет и краснели. А еще они оглядывались. Соломатина это все видела и про себя думала, что Антон инкогнито, аноним, что он – некто, чьи повадки, характер и нрав никому не известен. А потому все обманываются, глядя на его красивое лицо. А еще она понимала, что этот кураж – это она. Ее присутствие, ее поддержка. Даже в этом злом состоянии, даже во вражде она – опора. Одно ее присутствие – уже помощь ему. «А он пользуется этим, он даже не понимает этого!» – подумала Соломатина и произнесла вот эту мерзкую фразу про пинок. Антон так жалостливо посмотрел на нее и ничего не сказал. Соломатину и это разозлило – потому что ее выпады не достигали цели. Все удары шли мимо, ибо Антон был сейчас неуязвим – рядом была она, а он уже был готов к стихам.