– Я начну с новых стихов. Я написал их вчера, – сказал Антон и сделал шаг в сторону от микрофона. «Красавец. Романтический красавец. Просто принц!» – произнес чей-то женский голос тихо с придыханием. Соломатина поняла, что про Антона. Про ее Антона. Пьяных тем временем мгновение молчал, он дождался, когда в зале станет тихо, а затем начал читать. И Соломатина, которая уже много раз слышала его, поразилась этому умению. Он не завывал, как это делают почти все поэты, читающие свои стихи. Он читал спокойно, с выражением, но без мелодраматизма. Так читают актеры, умеющие обуздать стремление «показать искусство». Так читают для себя, для близких. Соломатина, каждый раз замирающая от страха, что ей будет стыдно или неловко за Антона, улыбнулась и стала слушать внимательнее. То, что она услышала, потрясло ее. Антон читал про любовь, но любовь, в которой нет счастливых. И оба об этом знают, но поделать ничего не могут. Они не могут разойтись, они не могут остаться вместе. Они могут только умереть. Соломатина не верила своим ушам – про любовь, которая ведет к смерти, Антон написал так просто и так обыденно, словно он писал про что-то каждодневное. Не было в его стихах слезливости, не было грубости, не было личного надрыва. Антон рассказывал о том, что случается на свете. Но Соломатина-то знала, что он говорит о них. Инна почувствовала, что сейчас разревется, притворилась, что должна ответить на телефонный звонок, выползла из своего кресла и тихо покинула зал. Там, за дверями, она перевела дух и разрыдалась. Вовремя выхватив бумажный платок, она закрыла лицо.
– Вам плохо?! – спросил женский голос, кто-то взял ее под руку. – Давайте пройдем в наш ресторан. Там вы сможете сесть и воды выпьете. Или чаю.
Соломатина поняла, что о ней позаботилась девушка-администратор.
– Простите, мне так неудобно, но там так душно, и что-то я совсем раскисла, – произнесла Соломатина.
– Ничего страшного. Может, врач нужен?
– Что вы? Все хорошо. А вот воды… или чаю, действительно…
– Отлично, пойдемте.
Через минуту они уже были в ресторане. Соломатина выбрала самый укромный столик, вокруг нее захлопотали официанты.
– Вот чай, вода, комплимент от отеля, – улыбнулась администратор и, довольная, оставила Соломатину одну.
«А ты, голубушка, психопатка. То злость, то истерика…» – подумала о себе Соломатина. Она отпила воды, потом заглянула в маленький пузатый чайничек – там аппетитно пах «Эрл Грей». На тарелочке лежало разное печенье. Инна, горько вздохнув, надкусило одно. Сейчас после стихов, которые написал Антон, ей все предстало в ином свете. И она опять вспомнила Татьяну Алексеевну. Получалось, что вместе с Антоном им не быть. Не получится у них, не смогут они, не вытянут. Она сама все это вчера поняла и сама об этом сказала Антону. Но что же делать, если сейчас она и подумать не может, что расстанется с ним. Она же его любила. И он ласковый любовник, и вообще с ним хорошо, он же не виноват, что вот такой – не от мира сего, немного странный, красивый, нервный, рассеянный, иногда почти ребенок. Господи, а она его выгнала! А до этого его Кулько выгнала! Что же делать – он любит ее. Она точно знает. Боже, как поступить, если твоя жизнь вдруг зашла в тупик? Вместо ясных целей, безоблачных дней, любви сплошное хмурое утро, неудачи и ссоры. Что делать в таком случае? Соломатина шмыгнула носом и сделала то, что на ее месте сделала бы любая женщина – она тихонько заплакала. Почти заскулила, жалея себя, Антона, зачем-то жалея подлую подругу Аню Кулько и заодно всех остальных.
К счастью, ее усадили в укромный уголок, да и в ресторане было малолюдно. Плача, Соломатина заметила пожилую пару, сотрудницу отеля, устроившуюся вблизи бара с гроссбухами, да группу каких-то мужчин. Все были заняты своими делами. Пенсионеры пили кофе, сотрудница что-то подсчитывала на калькуляторе, мужчины о чем-то негромко спорили.
– Если ты поставишь здесь колонну, будет п…ц! – донеслось до Соломатиной.
Она улыбнулась сквозь слезы – сказавший сидел к ней спиной, Инна видела, как он непроизвольно посмотрел по сторонам – не слышал его кто? Мат и вообще грубость Инна не любила, но в данном конкретном случае слово прозвучало не грубо, а лихо и весело. В ответ на это собеседники говорившего загалдели – послышались одновременно и возражения, и одобрения. Что характерно, и та и другая оценка сопровождалась тем же самым словом. Соломатина забыла про слезы – сцена была смешная. И мужики были смешные. Они сидели за круглым столом, повесив пиджаки на спинки стульев, перед ними были разложены чертежи, по нему таинственными фигурами передвигались солонка, перечница, кофейные ложки. «Этот модуль должен располагаться слева!» – твердил один из них и перевозил солонку на левый край чертежа. Одновременно другой тянулся за той же солонкой:
– Б…, Шур, тебе же говорят, нельзя. Опора не выдержит!
Гвалт усиливался, все одновременно передвигали предметы по чертежу.
– Мужики! Да в расчетах все есть, нельзя взять и просто так поменять местами эти части! – повышал голос тот, который сидел спиной к Соломатиной.
– Может, пересчитать и переделать чертеж? – подал кто-то голос.
– А сроки? – возразил сидевший спиной. Соломатина про себя назвала его начальником, скорее за твердый тон, но не за грубость или высокомерие по отношению к другим участникам обсуждения.
– Сроки… – эхом откликнулись остальные.
Повисло молчание, кто-то допил кофе, кто-то игрался с перечницей…
– Ладно, думайте, а я – к строителям. Даже если изменения не внесем, строить-то надо.
– Тебя подвезти? – спросил кто-то.
Начальник махнул рукой:
– Я уже вызвал Юрку!
Соломатина видела, как начальник встал, повернулся вполоборота, надел пиджак, попрощался со всеми и направился к выходу. Он неторопливо, как-то боком обходил столы, неловко держал кожаную папку, и только когда он подошел к стеклянным дверям ресторана, Инна увидела в руках у него трость. Обычную трость, на которую опираются люди, имеющие проблемы с ногами. Соломатина смотрела, как мужчина что-то говорит провожающему его официанту, и тихо вскрикнула:
– Федотов! Федотов!
Мужчина остановился и обвел глазами почти пустой ресторан. Соломатину было трудно заметить ее в углу, но он прищурился и пристально посмотрел в ее сторону.
– Федотов, подожди! – Соломатина вскочила из-за стола и подбежала к мужчине. – Ты узнаешь меня?
Мужчина молчал. Соломатина готова была провалиться сквозь землю – как же он ее может узнать?! Столько лет прошло. Но она его узнала. Она узнала бы его и через сто лет.
– Инна. Соломатина. Больница.
– Да, – рассмеялась она, – больница. А я забыла, что ты из Озерска. Вернее, помнила, но думала, что ты уже уехал отсюда!
– Ты как здесь оказалась?
Федотов улыбался. От мальчишеской резкости ничего не осталась. На смену ей пришла грубость мужского лица, обветренность кожи, светлые морщинки у глаз. А еще у него были натруженные большие руки. Свою трость он держал просто и естественно. Было заметно, что она давно стала частью его тела. Соломатина узнавала того самого мальчишку, но узнавала больше памятью, чем глазами. Перед ней стоял Федотов, тот самый, но другой. Не парень, упрямый, с норовом и характером. Перед ней стоял мужчина, прошедший очень сложную дорогу. Это Соломатина почувствовала сразу.
– Я? Как оказалась! – Инна взмахнула рукой. – Да какая разница! Вот оказалась. Понимаешь, тут проходит одно мероприятие… И я тоже участвую… Можно сказать, что участвую.
– Здорово. А ты остановилась в этой гостинице?
– Да, – радостно подтвердила Инна.
– Как долго ты будешь здесь?
– Дня три! – Соломатина говорила совершенную правду, только не всю. Впрочем, сейчас она совершенно забыла про Антона. Федотов – вот что ее занимало. Это была ее давняя история и в ее представлении незаконченная. Она хорошо помнила то ощущение потери еще не приобретенного. Она помнила письмо Федотова – оно было о любви, которая была им недоступна. И потом она представляла их встречу. «Мы обязательно поцелуемся!» – думала она тогда, а сейчас фыркнула – вот перед ней стоял Федотов, запросто можно было его поцеловать, а она стояла смущенная.
– Знаешь, я тут не одна. Мой… мой..
– Твой муж, – рассмеялся Федотов.
– Друг, – уклончиво ответила Инна, – мой друг принимает участие в поэтических чтениях. Я приехала с ним.
– Отлично, – улыбнулся Федотов и деловито произнес: – Давай телефонами обменяемся. Я сейчас буду занят, а к вечеру наберу тебя, и можно будет встретиться.
Федотов не уточнил, в каком составе. На это Инна сразу обратила внимание. Вслух же она сказала:
– Это было бы замечательно, записывай телефон.
Потом Федотов диктовал свой, потом попытался рассказать, где лучше всего поужинать и что стоит посмотреть в городе. Но Инна его почти не слушала. Она пыталась в новых чертах отыскать прежнего Федотова. «Глаза прежние. Нет, взгляд другой. И брови так больше не поднимает. А раньше чуть что – сразу этот взгляд удивленно-высокомерный. И при этом немного смущающийся».
– Ты слышишь меня? – окликнул ее Федотов.
– А? Что? – очнулась Соломатина.
– Тебя твой друг отпустит поужинать? Я могу ему пообещать, что верну тебя не поздно и в полной сохранности.
– Я разберусь с этим вопросом, – улыбнулась Инна. – Ты, главное, позвони.
Федотов развел руками – мол, как можно иначе, и вышел из ресторана. Соломатина поднялась в номер. Там она, не раздеваясь, плюхнулась на кровать и закрыла глаза. В голове было шумно, словно она выпила шампанского. «Это же Федотов! – сказала она себе. – Это же Федотов!»
Удивительно, как люди умеют обожествлять прошлое. Как они, ловко подтасовывая даже не факты, а чувства, убеждают себя в значительности и важности давно забытых событий. Впрочем, справедливости ради надо заметить, что чаще всего это случается тогда, когда настоящее терпит бедствие. И спасаясь, человек цепляется за последнюю соломинку – воспоминания. Федотов появился