множества кусочков. Сколько себя помню, я всегда думал, что умнее отца. Смешно? Еще бы! Но он делал мне этот щедрый подарок.
Головоломку с кувшинками я начал собирать с краев: рано или поздно что-нибудь да понимаешь.
Пришла Нуна, села рядом и, ни слова не говоря, тоже принялась за дело.
— Тристан уже встал? — спросил я.
— Нет. Спит, — ответила она с ноткой скуки в голосе.
Я нашел четвертый угол.
— Он всегда столько пьет или это только сейчас, на каникулах отрывается?
Я задумался. Пожалуй, любой ответ будет несправедливым.
— Тристан… Тристан вообще редко себя ограничивает, — сказал я наконец.
Она кивнула, помолчала.
— А он всегда такой… ну, кипучий, энергичный, жизнерадостный?
Если бы… Я вздохнул. Откуда бы тогда взялись у Тристана на запястьях тонкие шрамики — такие «зарубки» уж точно не лгут.
— Нет. У него случаются черные дни, как у всех…
Как у всех, только хуже, добавил я про себя. Нуна сосредоточилась на головоломке.
— А кто такая Луиза? — спросила она через какое-то время.
— Луиза? Это… это тристанова бывшая… А что?
Нуна помедлила.
— Он пишет ей письмо… Я случайно наткнулась сейчас — искала расческу.
— Ты прочла?
Она уставилась на меня с таким возмущением, будто я обвинил ее в некрофилии или еще каком извращении похуже.
— Да ты что? Дурак! Я просто увидела имя… Ну и мне стало интересно, кто это, вот и все…
— Они остались друзьями… Созваниваются иногда, переписываются.
Вот это уже чистой воды фантазия. Тристан и Луиза были кем угодно, только не друзьями. Эта парочка друг друга стоила, оба без башни, только Тристан из них двоих был сумасброднее, а Луиза — стервознее. Мои пальцы механически сортировали кусочки головоломки по цветам, а мозг лихорадочно работал в автономном режиме. Зол я был на Тристана страшно. Я-то думал, что на сей раз все и правда всерьез, что его балетная краля изгнана окончательно, сожжена и пепел развеян, и даже тот факт, что Луиза еще поддерживает, с позволения сказать, дружбу с Франсуазой Молинари — рыбак рыбака! — ничего не изменит. Семь лет они с Тристаном от души терзали друг друга, семь лет Луиза каждые полгода бросала его с упоением падающего ножа гильотины и возвращалась, как только выяснялось, что он вполне способен без нее обойтись. Следовал бурный медовый месяц со слезами, обещаниями и радужными планами на будущее. Затем, при первой же выходке Тристана — а за ним не заржавеет! — она паковала чемоданы и утешалась вояжем, курсами самосовершенствования и перепихоном с первым попавшимся вышибалой из дискотеки. Последним был некий Карлос — наглый, как танк, любитель йоги и мотоспорта; к этим занятиям после короткой встречи с Тристаном ему пришлось добавить физиотерапию дважды в неделю, из-за выбитого плеча. Джиу-джитсу по-бразильски — была у Тристана и такая блажь.
Я ничем не выдал своих эмоций, сосредоточившись на кувшинках. От всей души хотелось надеяться, что я ошибаюсь, а Тристан просто выплескивает на бумагу накипевшее и пишет Луизе, что все кончено бесповоротно. Увы, такое было бы для него нетипично: при всех своих недостатках Тристан не склонен ворошить старые обиды и сводить счеты. Он начисто лишен исторической перспективы, что избавляет его от многих выводов, хороших или плохих, неважно. В общем, письмо было дурным знаком.
Нуна поднялась через полчаса, поставив на правильное место четыре или пять кусочков, в том числе подпись Моне — единственную легко опознаваемую деталь картины.
— Знаешь, это… это очень, ну, просто очень нудное занятие! — вздохнула она.
Я улыбнулся. Она совершенно права.
— Надо рассматривать это как тибетскую мандалу…
— Это еще что такое?
— Ну, знаешь, такие геометрические фигуры, которые выстраивают буддийские монахи на земле из разноцветного песка. Они собираются впятером и трудятся неделями, а когда закончат, даже ничего не фотографируют — сразу сметают все или развеивают песок над рекой, что-то в этом роде. И начинают новую.
— А, ну да, я видела по телеку. Сделают, а потом сами уничтожают. Ужас, правда?
— Все зависит от точки зрения. Для мирового культурного наследия, конечно, хорошего мало. Но, уничтожая свои творения, они подавляют гордыню. Их действия свободны от самолюбования. Это просто действие, здесь и сейчас. Это же, если угодно, аллегория жизни — мандала…
— Из тебя вышел бы отличный монах, Джек, — обронила она с улыбкой.
— Надеюсь, в следующей жизни. Боюсь, пока не готов… Остались еще кое-какие желания. Кое-где.
Нуна метнула на меня косой взгляд — надо полагать, спрашивала себя, издеваюсь я над ней или нет. Я и сам себя об этом спрашивал, но одно мог сказать наверняка: одной жизни мне не хватит, чтобы возродиться в Лхассе, с раскосыми глазами и неизменной улыбкой на губах.
— Желание — это, по-твоему, плохо?
— Это источник любого страдания.
Нуна прыснула со смеху. Мало я знаю людей, хихикающих над столь мрачными истинами.
— Нет, Джек, ты путаешь. Источник всех страданий — это жизнь. А желание… тьфу ты! Желание — это и есть механизм выживания. Не было бы желаний — не появились бы ни амебы, ни динозавры. То есть ты или играешь в эту игру, или нет, но эта твоя… этот твой зал ожидания, по-моему, не выход. Так мне кажется…
В великих трактатах философии дзен не нашлось на это ответа. Или я плохо читал. Но впервые нирвану называли при мне залом ожидания. А где же позолота?
— Когда чего-то желаешь, тебе без этого плохо, отсюда и муки. Истина, старая, как мир, — поддел я ее.
— Можно ведь и наоборот, смотри: тебе без чего-то плохо, ты этого желаешь, желание побуждает к действию, действие дает желаемое, тебе хорошо…
— Но всегда ненадолго…
— А… Ну, если ты ищешь радикальных решений, пожалуйста: пуля в лоб, говорят, отлично лечит от депрессий.
— Не… Не успеешь насладиться собственным величием. Обидно не посмаковать: такой прекрасный, такой царственный жест…
— Тогда снотворное. Пока будешь засыпать, прочувствуешь…
— Чересчур по-женски.
— Скажи лучше — чересчур смело! Мужики стреляют себе в рот, чтобы вдруг не передумать, когда уже поздно!
— А женщины думают прежде всего о том, чтобы не запачкать ковер!
— Cretinol — фыркнула она, давясь от смеха.
Никогда в жизни мне еще не доводилось столь весело обсуждать проблему самоубийства.
— Все-таки почему ты собираешь головоломки?
— Нуна продолжила допрос. — Чтобы… чтобы преодолеть свои желания, свой нарциссизм? Или чтобы не покончить с собой? Извини, но я что-то запуталась.
— Да нет, просто это напоминает мне об отце, — ответил я правду.
Она рассмеялась и озорным жестом взъерошила мне волосы.
— Знаешь, таким ты мне больше нравишься, Джек. Сентиментальным. Мне кажется… это лучше тебе подходит. Я, наверное, никогда не встречала таких, как ты, — добавила она нерешительно.
— Ты ничего не потеряла, Нуна.
Я ответил, не задумываясь, это была чистая самозащита. Нуна ухитрилась причинить мне боль, как, почему — не скажу, не знаю. Желание. Подъемная сила и сопротивление — вот он, выбор.
Припереть Тристана к стенке мне удалось после ужина. Нуна ушла в магазин — шоколада ей вдруг захотелось, а я соблазнил его партией в шахматы. Знал, что он устроит мне разгром: моя голова была занята другим. Игру мы начали спокойно, я прервался, чтобы сварить кофе, ну, и немного рому туда плеснули для порядка.
— Стало быть, ты пишешь Луизе, — сказал я, когда мы сделали по десятку ходов.
Он молча съел моего коня.
— Ты пишешь Луизе? — не отставал я.
— Да.
Мне пришлось отступить: слон остался неприкрытым. Вот ведь дал маху, ринулся в атаку раньше времени.
— По-твоему, это хорошая мысль?
— Не знаю.
— А надо бы, наверное, знать.
— Надо бы… на-до-бы…
Он откинулся в плетеном кресле, неотрывно глядя на доску. Его отсутствующий вид говорил о сверхсобранности; у меня практически не было шансов. Оставалось только тянуть кота за хвост, что я и попытался сделать, рокирнувшись.
— Нет, серьезно, Тристан, с какого перепугу?
Он глубоко вздохнул — это можно было понимать как ответ. Я держал паузу. Молчание оборачивалось против него.
— И что же ты ей пишешь, Луизе?
Удар ниже пояса, зря я это сказал. Он склонился над доской, передвинул ферзя.
— Шах.
Надо же, зевнул. Он предвидел рокировку и притаился в засаде. Когда меня заносит, Тристан всегда чует это первым. Его бы я в покер не обставил. Мой король был под угрозой; я закрыл диагональ пешкой. Тристану явно не терпелось закончить партию, и это мне оказалось на руку: один угол был в моем распоряжении.
— Тебе не кажется, что ты не слишком красиво поступаешь?
— Представь себе, кажется.
— Я не о Нуне, заметь. О тебе самом.
— Гмм. Немного и о Нуне. У тебя же принципы.
— Тебе видней.
Он устало усмехнулся, давая понять, что не его надо об этом спрашивать.
— Мне плохо без нее.
— Без Луизы? Нет, ты… да ты сбрендил! Тебе без нее плохо… ну-ну! Считай лучше, что я этого не слышал! Без чего тебе плохо? Давно ни с кем не цапался? Или по рогам скучаешь? Мать твою, ты что, забыл…
— Скрабл.
— Чего?..
— Я скучаю по скраблу. Она меня всегда обыгрывала.
Я открыл было рот, но что тут, скажите на милость, отвечать? Как образумить человека, тоскующего по женщине, которая обыгрывает его в скрабл? Только понапрасну сотрясать воздух: хоть до ночи напоминай во всех подробностях, как они друг друга мучили, он ничего не услышит. Мне самому знакома эта тоска, от которой нет лекарства. Наша память избирательна.
— Черт его знает, Джек. Тебе никогда не хотелось… ну… свить гнездо?..
Как я его не задушил — не знаю.
— Ты еще спрашиваешь, идиот?
— Нет, ладно, извини… я хотел сказать, что… что мы с Луизой, наверное, никогда всерьез об этом не думали, знаешь, может, этого нам и не хватало, понимаешь, широты взгляда. Какой-то… общности, что ли.