Поскольку ни о какой доле за фотоаппарат я и слышать не хотел, оставалось только уехать, и я спокойно собрался в дорогу. Работы у меня не было, денег осталось только-только на бензин и сандвичи, но я не тревожился. Монреаль? Нет, туда я не поеду. Рвану-ка в Нью-Йорк. В Луизиане и вправду слишком жарко в середине июля. У людей едет крыша, и комары летают — здоровенные, как шершни.
Утром накануне отъезда пришла Джанин. Я как раз заканчивал латать сорванную Фелицией кровлю — вместо платы за последнюю неделю, поскольку с деньгами уже возникла некоторая напряженка. Моя хозяйка, старушка по имени Эдна, считая, что совершает выгодную сделку, выдала мне стремянку, инструменты да еще и ящик пива впридачу. В общем, я загорал с гвоздями в зубах, когда меня окликнула Джанин. Я слез со своего насеста, достал из ледника пару бутылок, и мы сели на крыльце. Джанин была явно смущена. Я как мог старался этого не замечать.
— Это ведь ты, Джек, да?
Она внимательно смотрела на рыбачье суденышко посреди Кривого озера.
— Что — я? — переспросил я удивленно.
— Не держи меня за идиотку…
— Да о чем ты?
На что-то меня хотели раскрутить, на чем-то подловить, вот только на чем? Она покачала головой, усмехаясь, дала мне шутливого тычка под ребра, как приласкала.
— Come on, Джек… Расскажи уж, как это ты ухитрился…
Я взглянул ей прямо в глаза с самым что ни на есть невинным видом.
— Долго ты еще будешь морочить мне голову? — вспылила она.
— Нет, это ты надо мной издеваешься, Джан. Я понятия не имею, что ты хочешь от меня услышать…
Джанин посмотрела на меня изучающе, вприщур. Я даже бровью не повел. И она сдалась, хоть и не поверила до конца.
— О’кей, слушай, что было: тот тип из страховой компании сам позвонил мне и… держись крепче!.. сказал, что хочет уладить дело без суда! Представляешь?
— Не представляю!
— Вот и я тоже… Джек, я-то ведь никаких исков ему не посылала! Почему же он говорит «уладить», ума не приложу!
Я пожал плечами.
— Подожди, это еще не все! — продолжала она.
— Он сказал про коммерческие убытки, что их тоже возместят, но… этого же нет в договоре! Как думаешь, может, они ошиблись?
— Не исключено…
— Да нет… Эти люди не ошибаются. Мне все кажется, что это шутка, розыгрыш…
Я глотнул из бутылки. Пиво было холодное, справедливость торжествовала, солнце светило — славный выдался денек.
— Take the money and run[39]— пробормотал я.
— Да, но все-таки… Я точно сума сойду! И еще, знаешь… он разговаривал вежливо, сукин сын этот, по телефону, представляешь, извинялся за недоразумение! А в первый-то раз трубку бросил!
— Джанин, да какая тебе разница? Все уладилось, и отлично! Может, этот сукин сын о Боге вспомнил, мало ли, бывает… Praise the Lord![40] Бери чек и не задавай вопросов… Если бы кто-то оставил чемодан с деньгами под сиденьем твоей машины, или ты бы их на улице нашла — тогда я понимаю, но тут дело другое… Эти деньги ваши по праву… Возьми чек. Кто-то там, наверху, о вас помнит.
— Ага, наверху… Делать ему больше нечего… Начал бы тогда с Африки… Нет, не нравится мне это, я все пытаюсь выяснить, в чем дело, а то ведь неприятностей потом не оберешься, понимаешь? Если это ошибка, мало ли…
— Вот и не гони волну.
Джанин нехотя кивнула.
— Я просто хочу понять…
— Один фермер, у которого курица несла золотые яйца, тоже хотел понять. Не надо резать курицу… Ну, твое здоровье!
— Твое… — отозвалась она. — Ладно, извини, что так на тебя насела. Я просто… просто не вижу другого объяснения. Но это чушь какая-то, не представляю, как вообще кто-то мог на них надавить… Тем более наш повар, не в обиду тебе будь сказано!
— Действительно, куда уж бедному повару… Но мне это даже лестно… Смешно, но лестно.
Говорят, если испробованы — и отметены — все возможные варианты решения проблемы, то последнее оставшееся, самое, казалось бы, безнадежное, оказывается единственно верным. В данном конкретном случае решение звалось Джоэль Стейн — большой любитель фотографии, нью-йоркский адвокат из фирмы «Стейн и Янг». А когда Джоэль Стейн, который не раз и не два вытряхивал состояния из международных магнатов мира сего, короче, когда сам Джоэль Стейн снисходит до звонка в мелкую страховую контору в занюханной Луизиане, что, по-вашему, бывает? А то, что сукин сын из этой конторы сначала меняется в лице и обделывается, а потом, переодев штаны, берется за телефон и разговаривает очень вежливо.
Вечером Дерек и Джанин устроили торжественный ужин, чтобы отпраздновать скорое возрождение «Ди-Джей кафе». Собралась вся многочисленная родня, даже кузен Морис по такому случаю вырвался из «Корпус Кристи»[41] и прикатил из Техаса. Джанин приготовила огненную ямбалайю[42], от которой с меня семь потов сошло, к несказанному удовольствию всех присутствующих. Я всю жизнь не мог понять, что тут смешного, когда человек отдает концы, давясь кусочком жгучего перца, но, надо полагать, это универсальная хохма всех времен и народов. А мне на нее просто везет. Признаться, тут и моя дурная голова виновата. Если меня предупреждают, типа — «осторожно, вон тот, зелененький, очень острый» — я обязательно именно его и кусну. Не могу удержаться. Так и с бабами порой.
Из восемнадцати гостей оставалось человек десять, когда было решено отправиться к дядюшке Лафайетту — его правда так звали, — который гнал забойный moonshine[43]. Антуан сказал, что уехать из Луизианы, не испив его, было бы грешно. Бабушка Шарлотта возвела очи горе и заявила, что от этого зелья мы лишимся рассудка — «и не говорите потом, что я вас не предупреждала», но тут же наказала Антуану привезти и ей бутылочку — «для чистки серебра»: всем было ясно, что это наглое вранье, но засмеялся я один. Бабулька подмигнула мне и приложила палец к губам: дескать, не советую, молодой человек, надо мной насмехаться. Я понял: тут действовало некое молчаливое соглашение.
Мы уже собирались ехать, как вдруг Шарлотта неспешно поднялась из-за стола и отвела меня в сторонку. В полумраке гостиной я близко увидел ее янтарные глаза, озарявшие светом изрытое морщинами лицо.
— I know what you did, mister. Good man[44].
Я так опешил, что ничего не ответил. Откуда-то я знал, что это не блеф. Мне действительно вдруг показалось, будто иссохшая старушка видит сквозь стены. Я поежился, как от сквозняка: вуду, не иначе.
— No, no… I won’t tell, — прошептала бабушка, увидев мое встревоженное лицо. — Good man. Give me your hand[45].
Она завладела моей правой рукой и потерла большим пальцем ладонь; голова ее покачивалась из стороны в сторону, глаза были закрыты. Вдруг она рассмеялась.
— Good man, but stupid too! Beautiful… Don’t worry, man, she’s stronger than you doing here, mister? Ooh… okay. Pride… It’s all gonna be fine, but you gotta try…[46]
Старая ведьма выпустила мою руку и лукаво улыбнулась. Я стоял — пень пнем, и ей пришлось сказать мне что-то вроде: «Ну, ступайте же, все уже уходят, да смотрите, чтоб Дерек не пил слишком много дядюшкиного зелья». Зелье — не зелье, лично я собирался этим нектаром насладиться как следует.
Мы набились ввосьмером в грузовичок Дерека и покатили по извилистым дорогам, терявшимся в балках. Руперт, не обращая внимания на тряску, наигрывал на гитаре старый блюз, там было что-то про уборку хлопка, и от одной его мелодии ныла спина, а я даже не решался подхватить припев, чувствуя себя чужаком. Мои-то предки сажали картошку. Я только насвистывал, улыбаясь черной ночи и золотистым шарикам, мельком выхваченным фарами из болота, — глазам аллигаторов. Я вспомнил бабушку Шарлотту и снова невольно поежился. В какой-то момент Дерек — руль ему не доверили — наклонился ко мне.
— Ну, и что тебе наговорила бабуля?
— Да так… ничего особенного.
— Впечатляет, а? — поддразнил он.
Я улыбнулся.
— Ты ей понравился, Джек, точно тебе говорю. Она никому этого не делает… ну, этот фокус с рукой. Говорит, от этого жизнь уходит. Видно, тебе было очень надо…
Я ломал голову над тем, что бы это значило, когда грузовичок притормозил и остановился возле кривобокой лачуги, кое-как сколоченной из листов железа и разнокалиберных досок. Едва смолк мотор, грянул оглушительный выстрел: я пулей вылетел из кузова и распластался на земле, едва не угодив в болото. Дерек сложил руки рупором и крикнул:
— It’s me, it’s Harry![47]
Через несколько минут чей-то дребезжащий голос пригласил нас войти. Все высыпали из кузова и покатились со смеху, глядя, как я, с перепуганной физиономией, мешу коленками дорожную грязь. Дерек повернулся ко мне, едва удерживаясь от хохота.
— Дядя всех так встречает, — объяснил он. — А Гарри — это, видишь ли, единственный племянник, которого он еще помнит, вот вся родня и представляется так, а потом он принимает нас за него, всех по очереди. Отчего же не порадовать старика… тем более, что Гарри уже три года как в могиле.
— Предупредили бы, мать вашу, что в меня тут будут палить!
— Да брось, не в тебя ведь — в воздух, это так, дружеское предупреждение.
Я выругался, утирая лицо.
Как выяснилось, дядюшка Лафайетт, мозгляк лет пятидесяти, вовсе не страдал болезнью Альцгеймера. То есть симптомы были те же, но причина другая — допился. Дерек сказал, что самогонный аппарат дядя соорудил из старых автомобильных радиаторов и что просто от пьянства у него крыша бы не съехала, а все дело в высокой концентра