Да.
Вернусь к тревожным событиям вокруг кудлатого и прочего. Я понял происходящее таким образом, что пора мне идти и доставать свое оружие. Конечно, я и без оружия находился начеку, недаром же мой рост происходил в самые боевые годы страны. Но револьвер – это ж вам не карамель “парфэ”!
Выбрал раннее утро. На работу в семь, так я в пять отправился на Троицкую гору. Где бегом, а где шагом – явился на место.
Вот дерево, вот заветное дупло-схованка, а вот и мой родной товарищ – в рушничке и в масличке, замотанный сверху, как ему и полагается, на всякий случай крепкой материей. Взял я пакунок, верхнюю завертку снял и сунул оставшееся за пазуху.
И в эту минуту мне аж засвербело. Шкура на животе прямо запросила:
– Дай мне голый револьвер!
Я без лишних раздумий опять полез за пазуху. Сбросил с оружия рушничок, обтер смазку.
И сказал такое:
– Даю тебе революционное оружие! Стреляй им не кого попало, а с большим разбором! И пускай твоя чистая совесть будет в этом порукой!
Конечно, эти слова говорились не для живота, а для всего меня. Не мог же я молчком.
Я шел. Первые шаги железо сильно холодило. А потом все ж таки нагрелось. И я подумал, что живот мне правильно подсказал. Это ж совсем другое дело – когда не через тряпку.
В цеху у меня имелся личный угол. Мне его никто приказом не определял. Но мы с хлопцами сами по себе забрали разнообразные дальние углы, чтоб оставлять кто что. Там среди мотлоха, в котором никто б ничего не понял и не разобрался, я притулил свой револьвер – а именно кольт-браунинг 1911 года. Конечно, его полное имя я узнал с годами, потому что не в имени дело.
Работал я в тот день еще лучше обычного. Полторы нормы! Молоток летал туда-сюда, причем с геройским замахом красного конника. Я представил себя товарищем Примаковым, нашим, черниговчанином, первым червоным казаком. И так представил, что аж вырос над собой. Вот что делает с человеком радость труда!
А наряду с этим я рассуждал: или надо нести револьвер на Полевую?
Не скрою, Мельниченкова проявила себя удобной в проживании хозяйкой. Не лезла, ничего. Но я все время не забывал про то, что меня к Мельниченковой направила Розка собственной ее персоной. И конечно, направила с мыслью, под надежный пригляд. А я и не отказывался. Пускай. Я весь вроде колена в прорехе – не скрываюсь.
Так-то оно так – от пригляда я не скрываюсь. А от шпионства всегда скрываюсь. Это ж моя натура.
Думал я, думал и решил себе: носить револьвер с хаты в цех, а с цеха – в хату. То есть чтоб оружие находилось при мне. Если не при мне, зачем бы оно тогда было?
Решил и сделал. Для маскировки напяливал две рубахи, с напуском, ремешок затягивал на тугую дырку – чтоб оружие держалось крепче крепкого.
Да.
А с Розкой теперь начиналась не сильно хорошее. Не так чтоб раньше все было без замечаний и нареканий. Замечания и нарекания были. И смотрела на меня Розка без особой теплоты, и рот свой кривила в разнообразные моменты. Я и то, и другое, потому что я с ней же не просто как с старшим товарищем. Даже если она со мной – как с младшим.
Розка нравилась мне неприкрытой женской красотой и прочим. Я рассчитывал: как-то ж так все повернется, что мы прилюдно заявим о себе. Пускай мы не будем записываться, а кругом все равно узнают, что я и Розка спаровались. Сильно мне хотелось, чтоб все наши товарищи узнали и порадовались. А они ж обязательно бы порадовались нашей паре – я с Розкой и по одному постоянно радовали глаз окружающих.
По ряду обстоятельств я не мог поделиться наболевшим с Розкой. Между прочим, потому, что я не в полной мере понимал, что у нее на меня наболело.
В то самое время наши встречи с Розкой стали редкими. Она ж так и работала в наробразе, причем на ответственном посту. Бывало, ездила и на село, и в Киев, и в Харьков. Столько нового, передового, только успевай, товарищ, поворачиваться. А Розка поворачиваться умела, это у нее не отнимешь.
Раньше она мне при возможности рассказывала, краем, а рассказывала.
Вроде следующего:
– Ты, Лазарь, в выходной не приходи. Я в Козелец еду, надо там кое-кого на верный путь направить. А оттуда в Киев – партактив собирается. Может, выступлю. Ой, не знаю, не знаю-у-у-ум-м…
Будем откровенны, я в такие мгновения гордился Розкой. Гордился, что ее зовут в такие места. Гордился, как она говорит: “Не знаю-у-у-ум-м”. Никто в Чернигове не умел так говорить. Я сам тоже пробовал. Нет. Никак.
И опять будем откровенны, я гордился, как Розка трогала прическу при словах про “не знаю-у-у-ум-м” – голову трошки закинет и провернет рукой в волосах. А волосы кудрявые, черные с рыжиной, пойдут за рукой, а потом – на старое.
Ой, Розка… Ой…
Да.
Так, значит, раньше она мне говорила, а тут не говорит.
А говорит следующее:
– Некогда мне, Лазарь.
Ну некогда и некогда. А я что? А я ж ничего, Розалия Семеновна, дорогая.
Дальнейшее я рассказываю уже про время поздней осени, а там и зимы.
После подробных рассуждений я сделал вывод. Неохваченным мной остался только кудлатый. Конечно, не все про всех я понимал доподлинно. Взять хоть бы Розку. Но кудлатый прямо вызывал меня на себя. И я его вызов принял. Только пока не придумал, как подступиться.
Сначала решил выследить кудлатого утром – от Доры до его работы. Куда-то ж он должен ходить работать. Копейку ж надо за что-то получать. На пробор стричься и штаны наборным поясом укреплять – это ж грошей стоит. А если получится, что кудлатый не работает, причем с голоду не умирает, так тем более интересно вывести его на свет в новом обличье.
По своей работе я начинал смену в семь часов. Причем с хлопцами и с бригадиром можно было договориться явиться часом-двумя позже. Главное – потом норму дай, еще и с лишком. Тем более что я по своему характеру умел ладить с людьми. Я и пошучу, и про душевное поговорю, и покажу себя как надо перед товарищами, если придется спорить с начальством.
Все это раскрывало передо мной определенные возможности. К тому же в Чернигове хоть кругами ходи, в любое место от любого места дотащишься за полчаса.
Я в уме определил кудлатого в конторского. А конторские раньше восьми не приступали. Плюс да минус – для пробы я назначил себе находиться возле нужной хаты в семь.
Хорошо. В назначенный день в семь и находился. Осень, в семь не сильно-то и светло, а мне и выгода.
Я, конечно, пошел наугад – кудлатый мог и уехать из города, и съехать от Доры, и много что мог. Но опыт диктовал свое: ты убедись, а потом уже как будет.
Еще раньше я приметил занехаенный огород, за одну хату от Доры. Туда и зашел, как к себе, держу корзину с кое-каким инструментом, вроде собираюсь хозяйнувать возле огорожи. На мне неновая брезентовая накидка, ношенные по грязи сапоги, штаны последнего разбора, картуз на сколько-то там клиньев. Сроду такое не носил, потому и напялил. Даже брови трошки подчернил сажей. Навел ровно, как в кино.
Стою. Вроде примеряюсь с починкой. И так трону, и так. И вокруг по доскам молотком постукаю. А сам весь на дороге к Доре. Жду. Причем с минуты на минуту надуваю живот, чтоб теснее почувствовать свое оружие, которое находилось на привычном месте.
Не скрою, в тот раз мне не повезло. Стовбычил я часа три – до полного света. Дору видел. А кудлатого не видел.
Я не такой, чтоб отчаиваться. Плюнул и пошел себе забивать гвозди на трудовую славу народа.
Для задора по пути я стал думать и представлять.
Вот безмен. Сколько ж раз я видел на базаре этот замечательный инструмент! Простейшая ж механика. А мастер на нем умелой рукой такое выписывает! Прямо играет! Я наблюдал и приметил много чего поучительного. Безмен без ловкого хозяина ничего не значит. Не умеешь в свою пользу двигать, что нужно, не начинай.
Не скрою, у меня в мыслях про себя получалось так, что я и есть весовщик высшей пробы. Всех, кого захочу, вешаю на своем безмене. Сколько захочу, столько веса каждому и определю. Хоть, допустим, нисколько.
Когда уже Святомиколаевская осталась далеко за спиной, у меня в голове заворушилось следующее: “На сегодняшний день я определяю кудлатому вес – никакой. И пускай он пока хоть что”.
На подходе к мастерским, возле мельницы, у ставка смыл сажу с бровей. А что вода была сильно холодная – так даже лучше для свежего настроения.
Вошел в работу круто, чтоб никто не упрекнул за поздний приход. А никто и не упрекнул.
Только Михайло, товарищ на подхвате, сообщил:
– Ты, Лазар, красуню пропустыв.
Я удивился:
– Та шоб я пропустыв? Нэ може такого буты!
– Не може, а було! Прыходыла вранци до тэбэ. Така молодэнька… Нэ та баба, шо ты знаеш, а друга – молодэнька. Казала, шо вона Зоя, шо ще прийдэ сюды.
Ну, Зоя! Ну, зараза! Я ж просил ее, как сознательного человека, – не приходить! Уже и люди заметили: “Нэ та баба, шо ты знаеш, а друга – молодэнька”.
Что ж у нее за срочность может произойти, чтоб заявляться?
Не скрою, я злился. Потому что это как если б кто под локоть толкал, когда ты безмен настраиваешь. А Зоя сейчас именно толкала. Толкала и толкала.
Доработал уже, конечно, без радости.
А тут и Зоя – лично с своей красотой и, что греха таить, несусветной дуростью.
– Ой, Лазарь! А я ж уже с утречка до тебя приходила! А тебя ж не было! А где ж ты был? А я ж и на Полевую бегала…
Я вежливо взял Зою за руку и сказал:
– Давай, Зоя, отойдем трошки в сторонку. Товарищам, может, не интересно. А мы поговорим в тишине.
Зоя пошла за мной, а рот до конца не закрыла. В ту минуту мне ее выражение лица не понравилось. И, между прочим, красоты я в нем не заметил.
Я заговорил:
– Зоя, я, конечно, рад тебя увидеть. Ты ж знаешь мое к тебе отношение. Тем более мы с тобой вместе столько перенесли…
Я рассчитывал, что Зоя будет меня слушать и молчать.
А она слушала и не молчала:
– Ой, Лазар! Ой, горэ ж мени, горэ! Бэз батька, бэз матэри залышилася!