И кричит, и тому подобное. Картина получается неприглядная.
Прижал я Зою к своей груди, голову ее бестолковую аж вмял в себя. Конечно, помогло. И, конечно, Зоя это мое движение поняла не совсем правильно.
С того места, где находилась голова Зои, я услышал:
– Ой, Лазар, якый же ж ты у мэне… Любэсэнькый, у нас будэ дытинка!
Я прямо подскочил, причем вместе с Зоей.
Теперь уже не я держал Зою. Зоя меня держала. Да так сильно держала…
Слова Зои дошли до меня. То есть я их услышал, но разобрал не в полной мере.
Скажу и про Зою.
Зоя аж бегом бежала, бежала целых два раза, чтоб только сообщить известие. А сообщила и вроде с разбега остановилась.
И что? И то.
На тот текущий момент жизнь сложилась по-своему. Причем сложилась с одной стороны и с другой стороны. Опять я оказался ни на той, ни на другой, а на следующей стороне.
Начались дни трудного поиска ответов на вопросы, которые поставила передо мной сама жизнь.
Думал я и так, и так тоже думал. Не додумался ни до чего.
Зое было неполных шестнадцать лет. В то время подобные девчата рожали детей и не чихали. Конечно, находились и такие, кто высказывал нарекания в их адрес. Но это если девчата оставались без явного мужа. Будем откровенны, муж всячески приветствовался – хоть записанный, хоть незаписанный. Но только я не хотел быть мужем у Зои ни в каком виде. Я в душе назначил себя Розке. А тут такое…
Да.
Розка.
Чтоб не размусоливать, скажу. Розка носила дите еще раньше Зои. Она прямо не признавалась, но я это видел собственными глазами и понимал по Розкиному поведению. Даже у старших товарищей в мастерских спрашивал. И все сходилось один к одному. Ждать было не сильно долго.
Я обижался. Зачем Розка считала меня в этом дурным и неразвитым? Зачем осиливала свое положение молчком? Тем более что на скромность тут кивать не приходилось.
Я решил, что пускай. Оно ж наружу точно вылезет. Тогда Розка и разговорится.
Только Розка еще когда разговорится, а Зоя уже. Конечно, лучше было б им в этом поменяться. Но есть в жизни невозможное.
Что греха таить. Я не хотел, чтоб Зоя дошла до рождения младенца. По своему развитию она не могла понять всей сложности происходящего. А я мог.
Ну, родит Зоя. Ну, конечно, я привлекусь как ответственный человек. А с чем привлекусь? У меня ж ничего нету! И что ж мне тогда – на две семьи жить? У меня ж Роза, у нас же с ней и ребенок, и все…
От хлопцев я, конечно, слышал, что имеются разнообразные способы. Но на базар же за советом не пойдешь.
Конечно, я подумал про Рувима.
Да, последний раз мы с Рувимом расстались некрасиво. Не по-товарищески расстались. Но надо ж проводить разницу – я к Рувиму сейчас хотел явиться не как к товарищу, а как к доктору, который может подсказать.
Причем я рассудил, что Рувима в его хате навряд ли застанешь в здравом разуме. Поэтому и действовал через Нинку на ее больничном посту. Передал вежливую записку без пояснений, попросил назначить встречу в городе. Для встречи ж надо будет находиться в просветлении. Это ж – с хаты на своих ногах выйди да еще дотащись до места.
Будем откровенны, я учел и такое. В случае большого впечатления от моей записки, причем не в мою пользу, Рувим высыпет то, что у него накопилось, сразу не на меня, а на Нинку, как на того, кто найдется под рукой. А потом, конечно, остынет. Я за Рувимом это давно знал. Нахлынет, нахлынет, а потом отойдет.
Ну, свидание наше получилось. Правда, не с первого захода, не раньше, чем через месяц. А меня ж время поджимало…
Встретились мы с Рувимом на базаре, как тогда часто между друзьями и полагалось. Я позвал зайти в чайную. Не на холоде ж мерзнуть, как не знаю кто.
Рувим су́пился, но все ж таки согласился пойти.
Я угощал.
Рувим это без внимания не оставил:
– Хорошо живешь, Лазарь! Грошей на чай не жалеешь…
Я к слову сообщил про свои успехи в работе. Сказал, что готовлюсь на рабфак в Киев и тому подобное.
Рувим слушал молча. Может, он до конца и не понимал, что я говорю. Глаза у него были неважнецкие. И по общему виду Рувим с последнего раза лучше не стал. И настолько не стал, что Боже, поможи.
Как и намечал по плану, я про суть спросил далеко не в первый момент.
Для начала закинул удочку про Шкловского. Решил, что между прочим, а обязательно ж пригодится.
– Тут как-то Шкловского встретил. Тащил корзину, как миленький. Только одна нога у него идет не в ногу. Трошки, а видно. Да, Рувим? Ты как доктор смотрел? Вы ж старые товарищи…
– Ага, старые… Перчик мне смотреть на свои ноги и прочее не доверяет. У него другие смотрельщики имеются. А только ему не про ногу надо переживать, а про голову. У него после удара с головой произошло еще страшней, чем с ногой. В мозги у него теперь и навеки веков забился клин. А ну и его, и всех его, кто они ему там…
Я Рувимовую заминку поймал на лету:
– Ты щас про Марика? Да, Рувим? Или про кого? Про хлопчика?.. Я ж знаю…
Рувим пил чай. Я точно знал, что чай. А глаза у него были уже не чайные. “Э-э, – думаю, – брат, надо торопиться”.
Тут Рувим очнулся и говорит:
– Лазарь, у тебя с собой сколько грошей?
Я угадал, к чему он спрашивает, достал с кармана форсистый бумажник черной кожи с тиснением и – шварк на стол.
– Рувим, ты ж всегда знаешь, я для тебя… Бери сколько надо!
Рувим мой бумажник – цап и запхал себе за пазуху. Прямо сельский дядька, а не тебе еврейский доктор.
Да…
Зато Рувим стал спокойней. Даже язык у него заворочался бодрей.
– Щас голова Перчика за него сама решила: тот Марик, который возле него, и есть его родной Марик. И, если хочешь знать, в этом и заключается шкловское счастье. Он все другое забыл.
От такого сообщения я подвинул насущные мысли про Зою и еще толканул Рувима в шкловскую сторону:
– Это я хорошо понимаю… Он же про плохое забыл… Да, Рувим? Про плохое? Скажи!..
– У тебя, Лазарь, понимание – твойское. И я его знаю. Знаю, а все равно скажу. Вижу тебя до костей и дальше, а скажу. Ты ж меня сию минуту купил. А я купился.
Я не обиделся на Рувима. Во-первых, я привык, что меня не понимают. А в-следующих, раскрыть интерес – за это ж и напраслина может быть в радость.
Я нагнулся к столу, вроде в порыве укора.
А Рувим говорит и пальцем каждое слово отбивает, аж вода в чашке прыгает:
– Перчик по своим гешефтам оставил родненького сыночка Марика залогом у одного киевского. Ага, в залог оставил, вроде вещь. А потом на вещь наплевал или что там уже случилось… Вот тебе и хлопчик… Дора думала, что как-то сойдется. А не все в жизни сходится. Это ты понял, Лазарь?
– Понял, Рувим.
– Ну, поговорили… Я пошел…
Рувим встал и начал поправлять на себе пальто. Он его на плечи накинул, когда садился.
Я решил, что самое время проявить себя.
– Рувим, я ж тебя купил?
От такого заявления Рувим застрял рукой в рукаве – ни туда, ни сюда. Видно, попал в дырявую подкладку. Я мимовольно поставил минус Нинке.
А сказал такое:
– Ты, Рувим, не стыдись. Между родными ж стыда нету. Да?
Рувим уселся, а запутанную руку не выпростал. Пальто другой половиной сложилось на пол. Я хотел помочь, а не помог. Потому что не всегда ж надо помогать.
– Да, Лазарь. Нету.
– И у меня щас стыда к тебе не будет, Рувим.
– Давай уже, Лазарь!
– Рувим, у меня произошло такое, что мне нужен порошок или что там полагается, чтоб баба скинула младенца.
Рувим засмеялся, как смеялся раньше, давно, когда я начинал рассказывать про свои придумки и представления.
– От паршивец! Ты ж не для Розки спрашиваешь! Ясное дело! Она б тебя, дурня, не послала. Нашкодил?
– Нашкодил.
Я признался, потому что такое у меня правило. Для человека важно уяснить, с какого секрета правильно будет сделать тайну, а какой пустить в жизнь. Правильная тайна человеку всегда отслужит. Это подтверждается всем опытом мира.
Чтоб не рассказывать лишнее – Рувим мне крепко обещал подходящее средство.
На прощание мы, как говорится, руки не жали. Я б пожал, конечно. А нет, так и пускай.
А дальше насущные события заслонили собой все.
21 января 1924 года не стало Владимира Ильича Ленина. Он ушел, хоть такому вождю подобало б жить вечно. Причем Владимир Ильич оставил нас на произвол классовой борьбы, которая, между прочим, не утихала и при нэпе. Имелись и другие нерешенные еще вопросы.
Мы с товарищами узнали страшную новость на следующий день часа в четыре. Конечно, после митинга в цеху, уже в разгар темноты, я кинулся к Розке. Бежал к ней на квартиру, хоть она такое не приветствовала без приглашения. Но мне сильно хотелось узнать от нее новости вплоть до сообщений из столицы. И вообще. Розка ж по роду своей деятельности была причастна к многому.
Я позвонил в звонок. Скоро отозвались шаги Розки.
Она не спросила, кто, открыла – заплаканная, зашморканная. И гадать не надо – сильно переживает.
С порога, не раздевшись, обнял ее за родные плечи.
– Розалия Семеновна, надо держаться! Нам же еще предстоит…
Я стремился обнадежить подругу в трудную минуту.
А она на мое стремление ответила, как хабалка:
– Ой, Лазарь, руки свои убери… Еще лизаться начнешь… Тьфу…
Будем откровенны, Розка перебила мое настроение. Я ж ничем не заслужил. Тем более – “тьфу”.
Моя рука размахнулась. И опустилась она на Розку, на ее розовую круглую щеку с родинкой посередине. Я на эту родинку смотрел бессчетно… Боялся тронуть…
Ля́пас получился, какой и не планировался.
Конечно, Розка была приучена к другому. Но сколько ж можно… И в такой день…
А Розка еще не закрытую дверь открыла на всю широту и говорит по складам:
– По-шел! Под за-бор! Ну! Цу-цик!
Стоит Розка. Одна рука держит дверь, а другая – щеку. Это – чтоб я не забыл, что сделал. А я и не забыл. И опять – с размаху! И опять! Не по щеке с родинкой – шляпкой гвоздичной, а по шее, по грудям…