Приказала она принести поскорей
Шелк, на коем начертаны лики царей.
Угол свитка вручив Искендеру, сказала
Нушабе: «Не глядит ли вот тут, из овала
Некий лик? Не подобен ли он твоему?
Почему же начертан он здесь, почему?
Это — ты. Иль предашься ты вновь пустословью?
Тщетно! Своды небес не прикроешь ты бровью».
По приказу жены развернули весь шелк,
Многославный воитель невольно умолк:
Он увидел себя, он узрел — о коварство! —
В хитрых дланях врага свое славное царство.
И, в нежданный рисунок вперяя свой взор,
Он застыл: тут бесплодным окажется спор!
Желтизной его лик мог напомнить солому,
Да не даст его бог ухищрению злому!
Нушабе, увидав, что смущен этот лев,
Стала мягкой, всю гневность свою одолев.
И сказала она: «О возлюбленный славы!
У судьбы ведь нередки такие забавы.
Ты звездою благою ко мне был ведом,
Так считай своим домом сей царственный дом.
И тебе я покорною буду рабыней.
Здесь ли, там ли — я буду повсюду рабыней.
Для того показала тебе я твой лик,
Чтобы в сущность мою ты душою проник.
Я — жена, но мой круг размышления шире,
Чем у женщин иных. Много знаю о мире.
Пред тобою о лев, я ведь львицей стою,
И тебе я всегда буду равной в бою.
Если я, словно туча, нахмурюсь, — то с громом
Будет мир ознакомлен и с молний изломом.
Львам я ставлю тавро, знаю силу свою.
Крокодиловый жир я в светильники лью.
От любви увлекать меня к бою не надо.
Укорять ту, что вся пред тобою, — не надо.
Ты шипы не разбрасывай — сам упадешь.
Дай свободу другим — сам свободу найдешь.
Коль меня победишь, — не добудешь ты славы.
В этом люди увидят бесчинство расправы.
Если ж я, поведя ратоборства игру,
Одолею тебя, я ведь шаха запру.
Пусть меня ты сильней, бой наш будет упорен.
Я прославлена буду, а ты опозорен.
Говорил постигавший всех распрей судьбу:
«Никогда не вступай с неимущим в борьбу.
Так он будет стремиться к добыче, что, ведай,
Не тебе, а ему породниться с победой».
Знай, хоть край мой в границы свои заключен,
Я слежу за владыками наших времен.
Знай, от Инда до Рума, от скудной пустыни
До пространства, что божьей полно благостыни, —
Разослала повсюду художников я
И мужей, проникающих в тьму бытия,
Чтоб, воззрев и прислушавшись к общему толку
Мне подобья царей начертали по шелку.
Так из каждого края, что мал иль велик,
Мне везут рисовальщики царственный лик.
И гляжу я в раздумье на эти обличья.
И, чтоб тоньше постичь царских ликов различья,
Я о тех, по которым я взор свой веду,
От мужей многоопытных сведений жду.
Письмена их прочтя, их с рисунком сличая,
Узнаю я властителя каждого края.
И любого царя с головы и до пят
Изучает мой взор. Мои мысли кипят.
И мужей, захвативших и воды и сушу,
Я пытаюсь постичь и проникнуть в их душу.
Я сличаю державных, — кто плох, кто хорош.
Есть наука об этом. Наука — не ложь!
Я царей изучаю внимательно племя.
Не в одних лишь усладах течет мое время.
На раздумий весах узнаю я о том,
Кто из всех властелинов бесспорно весом.
Мне на этом шелку, о венец мирозданья!
Ничего нет милей твоего очертанья!
Словно слава над ним боевая парит.
И о мягкости также оно говорит».
И царица, сияя подобно невесте,
По ступеням сошла, чтоб на царственном месте
Искендер был один. Будь хоть каменным трон —
Никогда двух всевластных не выдержит он.
Потому лишь игра мучит сердце любое,
Что два шаха в игре и соперников двое.
И, покинув свой трон, перед шахом жена
Стройный стан преклонила, смиренья полна,
И затем, на сидение сев золотое,
Услужать ему стала. Смущенье большое
Искендера объяло. Стал сам он не свой
Перед этою рыбкою хищной такой.
Он подумал: «Владеет она своим делом.
И полно ее сердце стремлением смелым.
Но за то, что свершить она должным сочла, —
Ей от ангелов горних пошлется хвала.
Все ж бестрепетной женщине быть не годится:
Непомерно свирепствует смелая львица.
Быть должны легковеснее мысли жены.
Тяжкой взвешивать гирей они не должны.
Быть в ладу со стыдливостью женщинам надо.
Звук без лада — лишь крик. Есть ли в крике услада?
«Пусть жена за завесою лик свой таит,
Иль в могиле укроется», — молвил Джемшид.
Ты не верь даже той, что привержена вере.
Хоть знаком тебе вор, — запирай свои двери.
Безрассудный посол! — он себя поносил —
Для защиты своей не имеешь ты сил.
Над тобою нежданные беды нависли.
Ты попался! Ну что ж! Напряги свои мысли!
Если б встретил врага, а не женщину ты,
Если б в ней не таилось ее доброты,
Ты давно бы забыл о возвратной дороге:
Обезглавленным пал бы на этом пороге.
Если ныне я целым отсюда уйду,
На желанья свои наложу я узду.
И лица своего прикрывать я не стану.
Прибегать безрассудно к такому обману.
Коль нежданного плена обвил меня жгут,
То не нужно мне новых мучительных пут.
Мы спасаем букашку, упавшую в чашу,
Применяя не силу, — находчивость нашу.
Терпеливым я стану. Все это лишь сон.
Он исчезнет. Ведь буду же я пробужден!
Я слыхал: человек, предназначенный казни,
Шел смеясь, будто вовсе не ведал боязни.
И спросили его: «Что сияешь? Ведь срок
Твоей смерти подходит, твой путь недалек».
Он ответил: «Коль жизни осталось так мало,
То в печали ее проводить не пристало».
Был разумен его беспечальный ответ.
И во мраке создатель послал ему свет.
Хоть порой должный ключ мы отыщем не скоро,
Но откроем мы все-таки створку затвора,
Еще много иного сказал он себе
И решил покориться нежданной судьбе.
Если мощный в пути одинок, — то не диво,
Что в своем одиночестве встретит он дива.
Коль без лада певец свой затянет напев,
В своем сазе насмешку услышит и гнев.
И, познав, что напрасным бывает хотенье,
Растревоженных мыслей смирил он смятенье.
Победит он терпеньем постыдный полон!
И на счастье свое понадеялся он.
Нушабе приказала, ему услужая,
Чтобы те, что подобны красавицам рая,
Всевозможною снедью украсили стол
И чтоб яствами лучшими весь он расцвел.
И рабыни, сверкая, мгновенно, без шума,
Приготовили стол для властителя Рума.
Сотни блюд принесли, и вздымались на них
Бесконечные груды различных жарких,
И хлебов, чья душистость подобилась чуду,
И лепешек румяных внесли они груду.
Чтоб рассыпать по ним, словно россыпь семян,
Много сладких печений. Был нежен и прян
Дух пленительный хлебцев; в усладе сгорая,
Ты вдыхал бы их амбру, как веянье рая.
Кряж такой из жаркого и рыбы возник,
Что подземные гнулись и Рыба и Бык.
От бараньего мяса и кур изобилья
У смеющейся скатерти выросли крылья.
И миндаль и фисташки забыли свой вкус, —
Так пленил их «ричар», так смутил их «масус».
И от сочной халвы, от миндальных печений
Не могли леденцы не иметь огорчений.
«Полуде» своей ясностью хладной умы
Прояснило бы те, что исполнены тьмы.
И напиток из розы — фука — благодатный
Разливал по чертогу свой дух ароматный.
Златотканую скатерть отдельно на трон
Постелили. Был утварью царь удивлен.
Не из золота здесь, не для снеди посуда:
На подносе — четыре хрустальных сосуда.
В первом — золото, ладами полон второй,
В третьем — жемчуг, в четвертом же — яхонтов рой.
И когда в этом праздничном, пышном жилище
Протянулись все руки к расставленной пище,
Нушабе Искандеру сказала: «Любой
Кушай поданный плод, — ведь плоды пред тобой».
Царь воскликнул: «Страннее не видывал дела!
Как бы ты за него от стыда не зардела!
Лишь каменья в сосудах блестят предо мной.
Не съедобны они. Дай мне пищи иной.
Эта снедь, о царица, была б нелегка мне,
Не мечтает голодное чрево о камне.
На желанье вкушать — должной снедью ответь,
И тогда я любую отведаю снедь».
Рассмеялась луна и сказала проворно:
«Если в рот не берешь драгоценные зерна,
То зачем ради благ, что тебе не нужны,
Ты всечасно желаешь ненужной войны?
Что ты ищешь? Зачем столько видишь красы ты
В том, чем люди вовеки не могут быть сыты?
Если лал несъедобен, скажи, почему
Мы, как жалкие скряги, стремимся к нему?
Жить — ведь это препятствий отваливать камень.
Так зачем же на камни наваливать камень?
Кто каменья сбирал, тот изгрызть их не мог;
Их оставил, уйдя, словно камни дорог.
Лалы брось, коль не весь к ним охвачен пристрастием
Этот щебень в свой срок оглядишь с безучастьем».
Царь упрекам внимал. Он прислушался к ним.
И, не тронув того, что сверкало пред ним,
Царь сказал Нушабе: «О всевластных царица!
Пусть над миром сиянье твое разгорится!
Ты права. Выйдет срок — в этом спора ведь нет —
Станет камню простому сродни самоцвет.
Но полней, о жена, я б уверился в этом,
Если б также и ты не влеклась к самоцветам.
Коль в уборе моем и блестит самоцвет,
То ведь с царским венцом вечно слит самоцвет.
У тебя ж — на столе самоцветов мерцанья.
Так направь на себя все свои порицанья.
Накопив самоцветы для чаш и стола,
Почему ты со мною столь строгой была?
О владельце каменьев худого ты мненья —
Почему же весь дом твой покрыли каменья?
Но разумной женою ты, кажешься мне,
И твои поученья уместны вполне.
Да пребудешь ты вечно, угодною богу, —
Ты, что даже мужам указуешь дорогу!
О жена! От себя твое золото я