И тогда появилось в глубоком провале
То, что камни и прах с давних пор прикрывали.
Там на брюхе лежал потемневший, литой
Медный конь. Полускрыт был он в пропасти той.
Изваяния бок был с проломом немалым:
Водоемом казаться он мог небывалым.
И когда медный конь был в полдневном огне,
Мог бы взор оглядеть все, что скрыто в коне.
Шел пастух по долине, травою богатой,
И, свой шаг задержав пред землею разъятой,
Разглядел в котловине зеленую медь.
Вниз по круче спуститься ему ль не суметь!
Вот он встал пред конем в изумленье глубоком.
И увидел пролом он в коне меднобоком.
И все то, что таилось внутри у коня,
Смог пастух разглядеть в свете яркого дня.
Там усопший лежал. Вызывал удивленье
Древний труп: до него не дотронулось тленье.
Выл на палец покойника перстень надет.
Камень перстня сиял, как Юпитера свет.
И пастух пораженный рукою несмелой
Снял сверкающий перстень с руки онемелой.
На добычу взглянув, как на счастья предел,
Он восторженно в перстень свой палец продел.
Драхмы в медном коне не найдя ни единой,
Он покинул гробницу. Пошел он долиной,
Погоняя отары. Спадала жара
Ночь настала. Пастух дожидался утра.
И когда удалось рог серебряный небу
Сделать огненным шаром земле на потребу,
Он оставил овец на лужайке у скал
И хозяина стада, спеша, разыскал,
Чтобы перстню узнать настоящую цену
И судьбы своей бедной понять перемену.
И хозяин был рад, что явился пастух,
И язык развязал, словно думал он вслух.
Говорил он о стаде, о том и об этом,
И доволен он был каждым добрым ответом.
Вдруг он стал примечать и заметил: не раз
Становился пастух недоступен для глаз,
И затем, словно тень, появлялся он снова.
Рассердился хозяин: «Какого покрова
На себя вот сейчас ты набрасывал ткань?
Ты то зрим, то незрим. Поспокойнее стань!
Чтоб являть колдовство, — не имеешь ты веса.
Где тобою добыта такая завеса?»
Удивился пастух: «Что случиться могло?»
И свое он в раздумье нахмурил чело.
Было так: обладателя перстня немало
Обладанье находкой такой занимало.
И, хозяина слушая, так был он рад
Камнем вверх, камнем вниз свой повертывать клад.
Камень вверх обративши движением скорым,
По-обычному виден он делался взорам.
Повернув яркий камень к ладони своей,
Исчезал он мгновенно от смертных очей.
Камень был необычен, — в том не было спора, —
Своего господина скрывал он от взора.
И пастух разговор оборвал второпях.
Он ушел, чтоб испытывать камень в степях
И в горах. С волей рока он сделался схожим,
Веселясь, он шутил с каждым встречным прохожим.
Камень вниз опустив, промелькнув перед ним,
Во мгновенье шутник становился незрим.
Но сказавши себе: «Зримы ныне пребудем» —
Зримым шел наш пастух, как и свойственно людям.
То являясь, то прячась, придя на базар
Иль в жилье, уносить мог он всякий товар.
Вот однажды пастух, словно дух бестелесный,
Стал незрим: повернул он свой перстень чудесный.
К падишаху в покой, меч индийский схватив,
Он вошел и стоял, как невидимый див.
Но когда и последний ушел приближенный, —
Он, пред шахом явясь, поднял меч обнаженный.
Был ужасным видением шах поражен;
И, ему предложив свой сверкающий трон,
Он промолвил, дрожа от нежданного чуда:
«Что желаешь, скажи, и пришел ты откуда?»
Так ответил пастух: «Торопись! Я — пророк.
Признавай меня тотчас. Твой благостен рок.
Если я захочу, — я невидим для света.
Вот и все. Это свойство — пророков примета».
Падишах преклонился, почувствовав страх.
И весь город был в страхе, как сам падишах.
Так вознесся пастух, встарь скитавшийся долом,
Что легко завладел падишахским престолом.
Поиграл этим камнем недлительный срок
Наш пастух, — и пастух не пастух, а пророк.
Ты признай, государь, всею силой признанья
Тех, что создали камень при помощи знанья.
Должно тайну волшебств укрывать от умов,
Чтоб незыблемым был нашей тайны покров.
Мой рассудок — вожак, полный жажды движенья.
Эту тайну не вывел на путь достиженья».
Искендером-царем был похвален Платон:
Так наглядно о тайном рассказывал он.
И для мудрых рассказ прозвучал не без прока,
И для многих имел он значенье урока.
ОТНОШЕНИЕ СОКРАТА К ИСКЕНДЕРУ
Где твой саз, о певец! Пусть он радует! Пусть
Он сжигает мою непрестанную грусть!
Звуков шелковых жду, — тех, внимая которым,
Распишу румский шелк я тончайшим узором.
Так промолвил мудрец, дивно знающий свет, —
Тот мудрец, для которого скрытого нет:
В те далекие дни, повествуют преданья,
Ионийцы являли пример воздержанья.
Жизни, полной лишений, желали они.
Вожделенья огонь подавляли они.
Удивляла вошедших в румийцев жилища
Мудрость жизни большая и скудная пища.
Сберегавший в себе пламень жизненных сил, —
Тот, кто все вожделенья сурово гасил,
Не пил сладостных вин и не ведал он страсти,
Чтоб рассудок не знал их сжигающей власти.
Кружит голову страсть. Пыл удерживай свой,
Если впрямь дорожишь ты своей головой.
Ионийцам казалось: во всем они правы,
Но от жизни влекли эти строгие нравы.
С суши на море утварь они понесли,
И для жизни избрали они корабли.
Быть мужам возле жен, — не всегда ль безрассудно?
И для жен сколотили отдельное судно.
Не страшились мужи в битве яростной пасть,
Но влекущую к женам отринули страсть.
И могло показаться: задумали греки,
Чтоб из мира их семя исчезло навеки.
Неким утром, лишь солнце украсило мир,
Искендер для ученых устраивал пир.
Он мутрибу сказал: «Я делами сегодня
Не займусь. Пировать мне сегодня угодней.
За Сократом пошли. Пусть прибудет Сократ.
Отрешившись от благ, всех мудрей он стократ».
И пред тем, кто для всех мог являться примером,
Встал посланец: «Я послан царем Искендером.
Чтоб свой кубок наполнить, явись, о мудрец,
Приодевшись поспешно, в Хосрове дворец».
Но отшельник, согласно своим поученьям,
Не склонился нимало к его обольщеньям.
Он сказал: «Должен так ты царю донести:
Ты того не ищи, чего нет на пути.
Я не здесь, где царит Искендера величье.
Здесь не я. Перед вами — одно лишь обличье.
Тот, кто господу служит, кто чище огня,
Из чертогов господних добудет меня».
Сей ответ, словно нить просверленных жемчужин,
Принял царь, хоть иной был душе его нужен.
Понял Властный: Сократ — отрешенья свеча»
Что горит, из безлюдья сиянье меча.
Этот блеск только тот примет в жадные очи,
Кто, как месяц, не спит в продолжение ночи.
Искендер приобрел многославный престол,
Но в желаньях своих он лишь к истине шел.
И всегда каждый муж, обладающий знаньем,
Хоть коротким ему угождал назиданьем.
И хоть много в подарок он принял речей,
Так не радовал сердце подарок ничей,
Как подарок, идущий к нему от Сократа:
Речь Сократа была трезвым знаньем богата.
Он решил, чтобы все же в сегодняшний день
Был Сократ приведен под высокую сень.
Доложили царю: «Нет безлюдней безлюдий,
Чем Сократа приют. Что отшельнику люди!
Так ушел он от мира, от всех его дел,
Что как будто гробница — Сократа удел.
Без родных и друзей он живет беспечален
В нищем доме, похожем на камни развалин.
Мог бы, ведает он, весь помочь ему свет,
Но на свет не намерен он выглянуть, нет!
В грубой ткани бродя, не желая атласа,
Ежедневно постясь, не вкушает он мяса,
И на целые сутки довольно ему
Только горстки муки. Больше пищи — к чему?
Только господу служба Сократу знакома.
Для людей у Сократа не будет приема.
Знать, решил он: «Души суетой не займи!»
Не ему ль подражая, живет Низами?
Так твердили о том, чья высокая вера
Больше прежнего к старцу влекла Искендера.
Так вот люди всегда: не забудут они
Пожелавших забыть их докучные дни.
К тем, что мира бегут в беспрестанной боязни,
Люди часто полны все растущей приязни.
Лишь покинул Сократ человеческий род,—
Стал Сократа искать ионийский народ.
Все хотел государь быть с премудрым Сократом.
Все не шел во дворец ставший звездам собратом.
Хоть желанье царя все росло и росло,
Был упорен добро распознавший и зло.
Но хоть долго к царю не являл он участья,
Верил царь Мскендер в свет всегдашнего счастья.
Из придворных людей, окружающих трон,
Выбрал милого сердцу наперсника он
И послал к мудрецу со словами своими,
Чтоб Сократа потайно порадовать ими.
Вот слова государя: «Не с давних ли пор
Я желаю с тобою вести разговор?
Почему же, скажи, ты всегда непреклонен
И не внемлешь тому, кто к тебе благосклонен?
Что ж ты в бедном углу мой отринул чертог?
Дай ответ, чтоб я сердцем постичь его смог.
Правоты своей выскажи веское слово,
Дабы в прежней нужде не остался ты снова».
И к Сократу пошел с тайной речью гонец,
И слова государя прослушал мудрец.
И в сознаньях своих слывший в Греции дивом,
Так промолвить в ответ он почел справедливым:
«Хоть призыв государя почетен вполне,
Но худое и доброе явственно мне.
«Не иди — я рассудка внимаю совету —
В царском сердце любви не отыщешь примету».
Я вещание разума в явь претворил.