Ты в пять месяцев к дому свой путь соверши.
Унеси свою душу к родному Юнану».
Отрезвел Искендер. В сердце чувствуя рану,
Внял он голосу, бросил поводья: не мог
Он коня погонять вдоль желанных дорог.
Всем достойным открыл он потайную думу,
И направил войска он к родимому Руму.
Степи, горы, моря, путь направивши вспять,
Искендер, отрезвленный, увидел опять.
С края света — в Кирман! Не раскинувши стана,
Из Кирмана дошел он до Кирманшахана.
И оттуда привел он войска в Вавилон,
И затем прямо к Руму направился он.
Но когда сн достиг Шахразура, в испуге
Были все: царь поник в непонятном недуге.
Стал медлителен шаг боевого коня,
Он былого мгновенно лишился огня.
Человек рвался вдаль, все он жаждал дороги.
Где же Рум? Руки связаны, связаны ноги.
Царь подумал: «Быть может, здесь воды таят
Страшный вред». Он подумал — проник в него яд,
Страх отравы — увы! — расплавлял его тело,
И лекарство помочь ни одно не хотело.
О-двуконь он посланца направил в Юнан,
Чтоб дестура призвать в свой встревоженный стан.
Он писал: «Поспеши, Аристотель! Быть может,
Мы увидимся. Рок мне, быть может, поможет.
Каждый врач должен быть в путь негаданный взят.
Сто врачей привези, даже сто пятьдесят».
И когда был посланец в беседе с дестура,
Стал дестур озабоченным, горестным, хмурым.
Он не видел надежды, не мог он найти
К исцеленью царя никакого пути.
И пришло много мудрых на вызов дестура,
И с дестуром достигли они Шахразура.
И с пути Аристотель под царскую сень
Поспешил, — поспешил не в указанный день.
Царь лежал на земле. Он, раскинувши руки,
Изнуренный, терпел безысходные муки.
Преклонился дестур. Муки страшные зря,
Он коснулся устами ладони царя.
Взял он руку царя, сердца слушал биенье
И, казалось, недуга нашел объясненье.
Приготовить велел он целебный состав
Из давно им испытанных зерен и трав.
И живая вода не поможет нимало,
Если дню расставания время настало.
Муки царской души в путь помчались такой,
Что ничто б не вернуло скитальцу покой.
Все, что взял на храненье он в прошлом от мира,
Он вернул. Что венец! Что престол и порфира!
Расплавлял его мир в неизбежном котле,
Чтоб он все позабыл, чтоб забыл о земле.
Царь, прошедший весь мир, все обретший в избытке,
Для ухода в ничто стал готовить пожитки.
Царь, что сахар бывал иль свеча на пиру,
Царь, что сахар иль воск, ныне таял в жару.
Бурный ветер подул; загашая лампаду,
Много сорванных листьев повлек он по саду,
Молодой кипарис он сломить поспешил,
И фазана весеннего крыльев лишил,
Полыхавшие розы внезапно с размаху
Он сорвал и развеял по желтому праху.
Искендер, на луну возлагавший седло,
Изнемог. На подушку склонил он чело.
ЗАКЛИНАНИЕ, ОБРАЩЕННОЕ К МАТЕРИ, И СМЕРТЬ ИСКЕНДЕРА
Музыкант, вновь настрой свой рокочущий руд!
Пусть нам явит ушедших твой сладостный труд.
Запевай! Посмотри, я исполнен мученья.
Может статься, усну я под рокоты пенья.
Если в утренний сад злой нагрянет мороз,
Опадут лепестки чуть раскрывшихся роз.
Как от смерти спастись? Что от смерти поможет?
Двери смерти закрыть самый мудрый не сможет.
Лишь смертельный нагрянет на смертного жар,
Вмиг оставит врачей их целительный дар.
Ночь скончалась. Вся высь ясной стала и синей,
Солнце встало смеясь. Плакал горестно иней.
Царь сильнее стонал, чем в минувшую ночь.
Бубенцы… Отправленья нельзя превозмочь.
Аристотель премудрый, пытливый мыслитель,
Понимал, что и он — ненадежный целитель.
И, узнав, что царя к светлым дням не вернуть,
Что неведом к его исцелению путь,
Он промолвил царю: «О светильник! О чистый!
Всем царям льющий свет в этой области мглистой!
Коль питомцы твои не сыскали пути,
Ты на милость питателя взор обрати.
Если б раньше, чем вал этот хлынет суровый,
Страшный суд к нам направил гремящие зовы!
Если б раньше, чем это прольется вино,
Было б нашим сердцам разорваться дано!
Каждый волос главы твоей ценен! Я плачу,
Волосок ты утратишь, я — душу утрачу.
Но в назначенный час огневого питья
Не минует никто, и ни ты и ни я.
Я не молвлю: «Испей неизбежную чашу!»
Ведь забудешь, испив, жизнь отрадную нашу.
И не молвлю: «Я чашу твою уберу».
Ведь не должен я спорить на царском пиру.
Злое горе! Лампада — всех истин основа —
От отсутствия масла угаснуть готова.
Но не бойся, что масла в лампаде уж нет.
В ней зажжется, быть может, негаданный свет».
Молвил царь: «Слов не надо. У близкой пучины
Я стою. Жизни нет. Ожидаю кончины.
Ведь не я закружил голубой небосвод,
И не я указал звездам огненным ход.
Я лишь капля воды, прах в пристанище малом,
И мужским сотворенный и женским началом.
Возвеличенный богом, вскормившим меня,
Столь могучим я стал, столь был полон огня,
Что все царства земли, все, что смертному зримо,
Стало силе моей так легко достижимо.
Но когда всем царям свой давал я покров,
Духом был я могуч, телом был я здоров.
Но недужен я стал. Эта плоть — пепелище,
И уйти принужден я в иное жилище.
Друг, тщеславья вином ты меня не пои.
Ключ живой далеко, тщетны речи твои.
Ты горящую душу спасешь ли от ада?
Лишь источникам рая была б она рада.
О спасенье моем помолись в тишине.
Снизойдет, может статься, создатель ко мне».
Солнце с гор совлекло всю свою позолоту,
И владыка царей погрузился в дремоту.
Ночь пришла. Что за ночь! Черный, страшный дракон!
Все дороги укрыл мраком тягостным он.
Только черную мир тотчас принял окраску.
Кто от злой этой мглы ждал бы помощь и ласку!
Звезды, молвивши всем: «На деяньях — запрет»,
Словно гвозди, забили желанный рассвет.
Небо-вор, месяц-страж злою схвачены мглою.
Вместе пали они в чан с густою смолою.
Мир был черен, как сажа, стенал он в тоске
И, казалось, висел на одном волоске.
Таял царь, словно месяц ущербный, который
Освещать уж не в силах земные просторы.
Вспомнил он материнскую ласку. Душа
Загрустила. Сказал он, глубоко дыша,
Чтоб дебир из румийцев, разумный, умелый,
За писаньем по шелку давно поседелый,
Окунул свой калам в сажу черную. Пусть
Он притушит посланьем сыновнюю грусть,
Явит клятвы высокие, явит и стройный,
Чистый слог, слуха матери царской достойный!
Мать! Всем сердцем истаять она не должна!
Пусть бесплодных рыданий не знает она!
И дебир, исполняя царево желанье,
Мир затмил пред очами читавших посланье.
Расщепил он умело добротный тростник,
И лазурь он прорвал и к созвездьям проник.
В лист упругий вошел благовонный напиток.
Стал душистым атласом насыщенный свиток.
Тонких образов круг! Им не видно конца!
Потемнело от блеска в глазах у писца.
Восхваливши того, чье безмерно творенье,
Восхваливши взирающим давшего зренье,
Восхваливши того, кто над миром один»
Кто для всех судия, кто - всему — господин,
Стал писец рисовать на шелку серебристом.
Так он слогом блеснул нужным, найденным, чистым
«Пишет царь Искендер матерям четырем,
А не только одной: мир — в обличье твоем.
Убежавшей струи не поймать в ее беге,
Но разбитый кувшин остается на бреге.
Хоть уж яблоко красное пало, — причин
Нет к тому, чтобы желтый упал апельсин.
Хоть согнет ветер яростно желтую розу,
Роза красная ветра отвергнет угрозу.
Я слова говорю, о любимая мать!
Но не им — только сердцу должна ты внимать.
Попечалься немного, проведав, что ало
Пламеневшего цвета на свете не стало.
Если все же взгрустнешь ты ночною порой,
Ты горящую рану ладонью прикрой.
Да подаст тебе долгие годы создатель!
Все стерпи! Унесет все невзгоды создатель.
Я твоим заклинаю тебя молоком
И своим, на руках твоих, утренним сном,
Скорбью матери старой, согбенной, унылой,
Наклоненной над свежей сыновней могилой,
Сердцем смертных, что к праведной вере пришли,
Повелителем солнца и звезд и земли.
Сонмом чистых пророков, живущих в лазури,
Вознесенных просторов, не ведавших бури,
Сонмом пленных земли, сей покинувших край,
Для которых пристанищем сделался рай,
Животворной душой, жизнь творящей из тлена,
Созидателем душ, уводящим из плена,
Милосердных деяний живою волной,
Повеленьем, весь мир сотворившим земной,
Светлым именем тем, что над именем каждым,
Узорочьем созвездий, зажженным однажды,
Небесами семью, мощью огненных сил,
Предсказаньем семи самых светлых светил,
Знаньем чистого мужа, познавшего бога,
Чутким разумом тех, в чьем сознанье — тревога,
Каждым светочем тем, что зажжен был умом,
Каждым сшитым людьми для даяний мешком,
Головой, озаренной сиянием счастья,
Той стопой, что спешит по дороге участья,
Многомудрых отшельников светлой душой,
Их всевидящим взором, их верой большой,
Ароматом смиренных, простых, благородных,
Добронравьем людей, от желаний свободных,
Добротою султана к больным, к беднякам,
Нищим радостным, словно властитель он сам,
Свежим веяньем утра, душистой прохладой,
Угощенья нежданного тихой усладой,
Позабывшими сон за молитвой ночной,
Слезы льющими, странствуя в холод и зной,
Стоном узников горьких в темнице глубокой,