— Сбежал… — подтвердил Гриша, утираясь своим антисанитарным рукавом.
Я посмотрел на его пиджак, на тесемочный бантик под горлом и вдруг понял, что Гриша не притворяется.
— А паспорт? Как же тебя на работу приняли без паспорта? Или он у тебя… поддельный?
— Паспорт у меня настоящий, — с болью в голосе сказал Гриша. — Только он не мой. Я его украл.
Нервы мои не выдержали, и, выхватив из коктейля соломинку, я залпом осушил свой стакан.
— А ну вставай! — приказал я. — Вставай, пошли отсюда!
И испепеляемые взглядом Тамары, мы покинули помещение. Завел я Гришу в какой-то двор, посадил на скамеечку.
— А теперь рассказывай, — говорю. — Все рассказывай. Что ты там натворил?
Плакать Гриша перестал, но, видно, истерика в “Витязе” отняла у него последние силы. Он сидел передо мной на скамеечке, опустив плечи, и горестно поклевывал своим орлиным носом.
— Закон нарушил… — вяло отозвался он.
— “Свистка не слушала, закон нарушила…” — процедил я. — Ну а какой именно закон?
— Закон? — бессмысленно повторил Гриша. — Закон…
— Да, закон!
— Это очень страшный закон… — сообщил Гриша.
— Как дам сейчас в торец! — еле сдерживаясь, пообещал я. — Мигом в себя придешь!
Гриша поднял на меня медленно проясняющиеся глаза. Голову он держал нетвердо.
— Закон о нераспространении личности… — торжественно, даже с какой-то идиотской гордостью проговорил Гриша Прахов и снова уронил голову на грудь.
Некоторое время я моргал. Закон — понимаю. О нераспространении — понимаю. Личности — тоже вполне понятно. А вот все вместе…
— Пойдешь завтра в милицию, — сказал я, — и все там расскажешь, ясно?
Язык у Гриши заплетался, и следующую фразу он одолел лишь с третьего захода.
— При чем тут милиция? — спросил он.
— Ну если ты закон нарушил!
— Не нарушал я ваших законов! — в отчаянии сказал Гриша. — Свои — нарушал. Ваши — нет.
У меня чуть сердце не остановилось.
— Какие свои? Гриша!.. Да ты… откуда вообще?
— Из другого мира я, Минька, — признался наконец Гриша Прахов.
Я почувствовал, что ноги меня не держат, и присел Рядом с ним на скамеечку.
— Из-за рубежа? — как-то по-бабьи привизгнув, спросил я.
— Дальше…
Я наморщил лоб, потряс головой и все равно не понял.
— Как дальше?
— Дальше, чем из-за рубежа… — еле ворочая языком, объяснил Гриша Прахов. — С другой планеты, понимаешь?..
В КАЛИТКУ Я ЕГО ВНЕС на горбу, как мешок с картошкой.
Из-за сарайчика, грозно рявкнув, вылетел Мухтар. Узнал меня, псина, заюлил, хвостом забил. А потом вдруг попятился, вздыбил шерсть на загривке и завыл, да так, что у меня у самого волосы на затылке зашевелились.
Дернул я плечом — висит Гриша, признаков жизни не подает. Прислонил его к забору, давай трясти.
— Гриш, ты что, Гриш?..
Гриша слабо застонал и приоткрыл один глаз. Слава богу!..
— А ну пошел отсюда! — закричал я на Мухтара. — Иди в будку! Дурак лохматый!..
В будку Мухтар не пошел и с угрожающим ворчанием проводил нас до двери, заходя то справа, то слева и прилаживаясь цапнуть Гришу за скошенный каблук. У самого крыльца это ему почти удалось, но в последний момент Мухтар почему-то отпрыгнул и снова завыл.
Злой на себя и на Гришу, я втащил его в прихожую и закрыл дверь. В комнате осеклась швейная машинка.
— Минька, ты? — спросила мать. — А что это Мухтарка выл?
— Да кто ж его знает! — с досадой ответил я. — Тут, мать, видишь, какое дело… Не один я.
По дому словно сквозняк прошел: хлопнула дверца шифоньера, что-то зашуршало, портьеру размело в стороны, и мать при параде — то есть в наспех накинутой шали — возникла в прихожей. На лице — радушие, в глазах — любопытство. Думала, я Ирину привел — знакомиться.
— А-а… — приветливо завела она и замолчала.
Гриша сидел на табуретке, прислоненный к стеночке, и мученически улыбался, прикрыв глаза. И до того все это глупо вышло, что я не выдержал и засмеялся.
— Вот, мать, нового квартиранта тебе нашел…
— Ты кого в дом привел? — опомнясь, закричала она. — Ты с кем связался?
— Да погоди ты, мать, — заторопился я. — Понимаешь, дня на два, не больше… Ну, переночевать парню негде!
— Как негде? — Маленькая, кругленькая, она куталась r шаль, как от холода, сверкая глазами то на меня, то на Гришу. — Санитарный день, что ли, в вытрезвителе? Да что ж это за напасть такая! То кутенка подберет хромого, то алкаша!..
— Ну-ну, мать, — примирительно сказал я. — Мухтара-то за что? Сама ведь ему лапу лечила, а теперь смотри, какой красавец кобель, вымахал…
Но на Мухтара разговор перевести не удалось.
— Живет впрохолость, приблудных каких-то водит!.. А ну забирай своего дружка, и чтобы ноги его в доме не было!
— Да куда ж я его поведу на ночь глядя?
— А куда хочешь! Под каким забором нашел — под тем и положишь!
— Да с горя он, мать! — закричал я. — Ну, несчастье у человека, понимаешь? Жена из дому выгнала!
Что-то дрогнуло в лице матери.
— Прямо вот так и выгнала? — с подозрением спросила она.
— В чем был! — истово подтвердил я. — В чем квартиру ремонтировал — в том и выгнала!
— Так надо в суд подать, на раздел, — все еще недоверчиво сказала мать.
— И я ему то же самое говорю! А он, дурак, хочет, чтобы как мужчина — все ей оставить!..
— Вот мерзавка! — негромко, но с чувством сказала мать, приглядываясь к Грише. Выражение лица ее постепенно менялось. — И что же так с женами-то не везет, а?.. И парень, видать, неплохой…
— В нашей бригаде работает, — вставил я. — В понедельник мы с Валеркой Чернопятовым попробуем ему общежитие выбить…
— Ох, дети-дети, куда вас дети?.. — вздохнула она 11 пошла в комнату, снимая на ходу с плеч непригодившуюся парадную шаль. — Ладно, постелю ему…
ЕЩЕ РАЗ УДИВИЛ меня Гриша Прахов. Под тряпьем у него оказалось чистое белье, вроде даже импортное. Лохмотья его я сразу же решил выбросить и поэтому обыскал. В кармане брюк обнаружился временный пропуск на завод и двадцать три копейки, а за прорвавшейся подкладкой пиджака — в целлофановом пакете — военный билет, свидетельство о рождении, аттестат и паспорт.
Документы я, конечно, проверил. Все вроде на месте: серия, номер, фотография — Гришкина, не перепутаешь. И в военном билете — тоже, только Гриша там помоложе и пополнее. Вот ведь чудик, а?
На всякий случай я заглянул и в аттестат, посмотрел, на какой он планете ума набирался. “Полный курс Нижне-Добринской средней школы…” Далекая, видать, планета…
Я снова завернул документы в целлофан и, кинув пакет на стол, сгреб в охапку тряпье на выброс.
Вот не было у бабы хлопот…
Глава 4
ВО ВСЯКОМ СЛУЧАЕ, церемониться я с ним не собирался.
Из глубокой предутренней синевы за окном только-только начали еще проступать черные ветки и зубчатый верх забора, а я уже вышел в малую комнату.
— Подъем! — скомандовал я в полный голос, и Гриша, оскалясь, сел на койке. Рывком.
Секунду он сидел напружиненный, с широко открытыми невидящими глазами, словно ждал чего-то страшного. Не дождавшись, расслабился и с легким стоном взялся за голову.
— Трещит? — не без злорадства спросил я.
С огромным удивлением Гриша оглядел комнату: вязаный половичок возле кровати, настенный матерчатый коврик с избушкой и оленями, две гераньки в горшочках на узком подоконнике.
Потом он заметил лежащий на столе рядом со стопкой мелочи целлофановый пакет и беспокойно завертел головой.
— Нет твоего тряпья, — сказал я. — Выкинул я его, понял? Наденешь вот это.
И бросил ему на колени свой старый коричневый костюм. Ну как — старый? Новый еще костюм, хороший, просто не ношу я его.
Гриша отшатнулся и уставился на костюм, как на кобру.
СВЕТАЛО БЫСТРО, завтракали мы уже без электричества. Несмотря на мои понукания. Гриша ел, как цыпленок, стеснялся, молчал.
— Опытом бы поделился, что ли… — буркнул я наконец. — Куда ты ее потом дел?
— Кого? — испугался он.
— Я тебе сейчас дам “кого”! Бутылку вчера в “Витязь” пронес?
— Нет, — быстро сказал он.
— Как это нет? Ты же лыка вчера не вязал, Гриша! До других планет доболтался!
— До других планет? — в ужасе переспросил он.
— Ага, — сказал я. — До других планет.
Гриша отложил вилку. На лбу его блестела испарина.
— Но ведь ты же сам заставил меня пить этот… коктейль… — жалобно проговорил он.
За дурака меня считает, не иначе.
— Гриша, — сказал я. — Коктейль был безалкогольный. В “Витязе” вообще спиртного не подают.
Гриша обмяк.
— Но ты же сам тогда сказал: алкоголь…
— Ага… И поэтому ты окосел?
— Да!
“На шестой пресс! — подумал я. — И чем скорее, тем лучше! Сегодня же подойду к Валерке, пусть что хочет, то и делает, но чтобы Гриши этого в бригаде не было!..”
— Ладно, — бросил я. — Давай посуду вымоем — и вперед. Пора…
ПЕРЕОДЕВШИСЬ В РАБОЧЕЕ, я вышел из бытовки и сразу был остановлен Люськой.
— Говорят, та новичка у себя поселил? — спросила она.
— А кто говорит?
— Ну кто… Аркашка, конечно.
— Ты ему как-нибудь крюк на каску опусти — может, болтать поменьше будет, — посоветовал я и хотел идти, но Люська опять меня задержала.
— Неужели правда? Аркашка говорит: приютил, в свое одел…
— Ну, приютил! — раздраженно бросил я. — На груди пригрел! Тебе-то что?
— Ничего… — Она отстранилась и с интересом оглядела меня исподлобья. — Просто спросить хотела… Ты его из соски кормить будешь или как?
Вот язва, а? Язвой была — язвой осталась. С детства.
— Так я что, перебил его у тебя? Ну забери — у себя поселишь.
— Дурак! — вспыхнув, сказала она. Повернулась и гордо унесла куда-то свой орлиный нос.
Интересно, под кого ты, Люсенька, клинья подбить решила: под меня или под Гришу? Если под меня, то предупреждаю заранее: бесполезно, я не Бехтерь, я тебя, лапушка, насквозь вижу. Тебе ведь нос чуток выпрямить — и лицо у тебя станет совершенно Наташ-кино. И словечки у тебя Наташкины то и дело проскакивают. И предательница ты, наверно, такая же, как она… Вообще чертовщина с этими лицами. Взять хоть Ирину из универмага — мордашу ей слегка вытянуть, и опять получается Наташка. Как сговорились…