Нет, Майка, соскучился я по тебе очень. Шутка ли — два года уже прошло. Скорее бы в отпуск! Если меня снимут дня через два, три недели на отчет, по двадцать часов стану работать, к Октябрьским праздникам буду в Одессе.
Что нового, спросишь?
Сейчас обеспечиваем научными прогнозами горняков. Главное здесь, на этой земле, золото. И вода. С помощью ее золото добывают. Нет воды — нет золота.
И геологи с горняками бьют челом нам, незаметным гидрологам, которые организуют им водичку.
Вот и сидим на гидропостах, определяя минимум и максимум уровня всех этих «веемов», как называются по-чукотски реки. А их тут — бог мой — легион!
А вообще работы, Майка, много, и интересной. Покинешь альма матер, поработаем вместе…
Утро 6 октября. Пишу после завтрака, устроенного из последних запасов. Умывался в проруби. Блеск! Кажется, я понимаю тех парней, что удивляют мир, ныряя в ледяную воду. Погода, Майка, отличная, и я надеюсь, что это письмо начнет сегодня длинный путь до Одессы…
Знаешь, мне сейчас в голову пришла интересная идея. Когда я… Стоп! Какой-то тип нарушает таежный покой. Точно! Летит! Извини, бегу…»
Машина скользнула над лесом и прошла слева от махавшего шапкой Якова. Сначала исчез за лиственницами самолет, потом затих гул мотора.
— Мне сделали ручкой, — сказал Яшка.
Он снял шапку и раскланялся вслед улетевшему АН-2.
«Наверно, на метеостанцию двинул», — с надеждой подумал Яшка.
Тайга молчала. Яшка вздохнул, надел шапку и поддал ногой пустую консервную банку. Она, разорвав тишину, со звоном ударилась в дверь дома.
— Хулиганишь, начальник? — сказал Яшка.
Говорить вслух было неловко. Угнетало сознание того, что уж очень небольшая плотность населения на этом куске планеты.
«А ведь людям надо бывать иногда там, где их совсем мало, — подумал он, — чтобы осмыслить свою сущность. Здесь этому никто не помешает…»
— Ты, философ с Молдаванки, — снова вслух сказал Яшка. — Взгляни лучше, все ли у тебя готово, да черкни пару строк Майке…
«…Видишь, как неприятно разочаровываться. Но я жду этот летающий примус на обратном пути. А сейчас — пока. Надо вещи уложить да перетащить их к площадке. Она рядом, на галечной косе моей главной речки. Значит, до встречи в родной Одессе. До свиданья, Майка, до свиданья. Прощаюсь в рабочем порядке с обычными для моих посланий атрибутами (см. «Руководство по написанию любовных писем»).
— Мы идем по Уругваю, ночь — хоть выколи глаза, — мурлыкал он, бережно собирая журналы наблюдений. Потом перевязал их шпагатом и сунул в большой, когда-то зеленый, рюкзак. Все остальные вещи Яшка уже перетаскал на площадку.
Выпрямился во весь рост и с грустью оглядел стены.
— Ну, будь здоровчик, гидрообитель, — сказал он.
Вскинул рюкзак на плечо… На пороге захотелось повернуться. Остановился. И упрямо потянул за собой дверь.
…Сразу удивило, когда самолет прошел очень низко и поперек полосы. Стрекотание мотора постепенно затихло справа и вновь стало набирать силу с другой стороны.
— Вам бы в ледовую разведку походить, пижоны, — ворчал Яшка, направляясь к вымпелу, сброшенному с самолета, который прошел второй круг.
Снова замирало стрекотанье. На этот раз, видно, совсем.
Неопытная рука второго пилота, прозевавшего нужный момент, заставила Яшку долго разыскивать вымпел в зарослях тальника.
Он развинтил металлический цилиндр и осторожно расправил свернутый в трубку листок.
«С получением сего вам надлежит прибыть на метеостанцию «Осиновая», находящуюся в двадцати километрах к юго-западу от Мейвеемского гидропоста, и временно исполнять обязанности заболевшего начальника станции».
— Зачем вы Яшку Водяно-о-го, ведь он ни в чем не виноват, — жалобно пропел он.
И добавил:
— Ну что ж, судьба сделала ход конем. Уступим ей одну пешку.
Он подошел к куче всякой всячины, которую он натаскал на площадку, надеясь увезти вместе одним «бортом».
— Зачем? Зачем я тогда носил все это?
И Яшка рассмеялся.
Часа через два стемнело. Но он уже перенес вещи в домик гидропоста. Потом развел огонь и сходил к проруби с чайником.
— Завтра утром двинусь в путь, — сказал Яшка.
Он стоял на берегу и смотрел, как в фиолетовом небе рождаются звезды.
Яшка подмигнул Венере.
— Вот такие пироги, старуха. А что делать?
Это был потемневший от времени дом из пронумерованных брусьев.
Комната побольше — «кают-компания». Здесь же радио и прочая аппаратура. И двери. Они ведут в кухню, в маленькие клетушки — спальни, в подсобное помещение. И в тайгу…
— Это твоя.
Высокий рыжеватый парень открыл дверь «каюты».
— Здесь начальник жил. Займешь его место.
Они уже познакомились. Николай Быков — радист. Окончил десять классов, потом служил радистом в армии. Год работал в райуправлении гидрометеослужбы, на передающем центре. Лето провел здесь. Зимовать Николай собирался впервые.
— Ну что, старик?
Яшка положил руку на его плечо.
— Воленс-ноленс, а жить нам с тобой вместе. Давай готовиться к зиме. Она, брат, ой длинная…
— Зима длинная, — задумчиво произнес Николай. — Давай готовиться.
И, улыбнувшись, добавил:
— Старик…
«…Вот не думал, что буду когда-либо катать такие длиннющие письма. Впрочем, это скорее дневник, Майка. Времени свободного у меня много. Наш труд с Колей делится так: я делаю наблюдения, а он передает результаты. Правда, я не метеоролог, но курс ее нам читали в институте, и с должностью метеонаблюдателя Яшка Водяной справляется. Так сказать, овладел смежной профессией.
Товарищ по зимовке — отличный парень. Мрачноват, это верно. Мои шутки не всегда до него доходят. Но сын не отвечает за родителей, и мой Коля совсем не виноват в том, что родился не в Одессе, а в Нижнем Тагиле. Пытаюсь приобщить к юмору, но… Он таки покончил с розовым детством, и даже отроком его не назовешь. Это, впрочем, не мешает нам зимовать на уровне.
Даже, наверно, хорошо, что мой Николай парень сурового вида. С ним рядом чувствуешь себя уверенно и спокойно. А представь себе двух одесситов на одной зимовке… Не можешь? Я — тоже. Так вот…
Должен оговориться, что по календарю зима еще не начиналась и, кстати, с первого декабря меня обещали забрать отсюда. Поэтому к Новому году уж обязательно буду приветствовать нашего Дюка на Приморском. Но зима здесь самая настоящая. Морозы такие, что Одесса запросила бы тройные коэффициенты. Снега у нас навалом, даже, пожалуй, избыток. А самое главное, Майка, сполохи, северное сияние…
Это такая штука, Майка! Если бы Пушкин завербовался на Север по оргнабору, он обязательно продлил бы договор еще раз. Как-нибудь соберусь с духом и рискну описать тебе эту небесную свистопляску…
…Сегодня праздник. Я послал тебе радиограмму вчера. А после обеда Николай заставил меня плясать. Спасибо за теплые слова, Майка. Знаешь, а они согревают, Майка, и мне… (дальше зачеркнуто).
Значит, Коля заставил меня плясать. И главное, ты понимаешь, Майка, требует нечто современное исполнить. Я в темпе изобразил помесь гопака и твиста, и только потом получил листок с твоими словами, написанными Колькиной рукой.
Потом этот чалдон достает из чемодана две белые рубашки:
— Переоденься, старик. Ведь и в тайге сегодня праздник.
Ты чувствуешь? Он стал меня звать «стариком»… Верно, говорят, дурной пример заразителен.
И в праздничную ночь пресловутое Белое Безмолвие выдало нам изумительные салюты. Мы только что были с Николаем на крыльце. Промерзли до костей, но не могли уйти в дом. Мы смотрели, как горит небо. И у меня нет слов, чтобы передать величие сполохов.
Сказал об этом Николаю.
Он раздевается. Стаскивает через голову белую рубашку и притворно ворчит:
— Красиво-то, красиво… Слов нет. А вот что я буду делать с непрохождением? Опять связь с центром будет барахлить…
Вот если бы только сияние, а магнитные бури побоку…
Ты слышишь, Майка, чего он хочет? Он многое хочет, этот парень… Так и надо, наверное, хотеть многого…
Спокойной ночи, Майка…»
— Эти северные фазаны могли быть и пожирнее, — сказал Яшка, придирчиво разглядывая тушку только что ощипанной им куропатки.
Он отложил ее в сторону и принялся за вторую. Сегодня его, Яшки, очередь заниматься готовкой. Николай забрал ружье и ушел пострелять. В этом году хороший урожай выдался на куропаток. Они белым облаком срывались чуть не из-под каждого куста и садились рядом, под выстрел, покорные в своей самоубийственной отрешенности. Добыть на обед пару или тройку — все равно что сходить на базар.
Яшка посмотрел на часы. Через три часа начнется сеанс. Николай будет работать на рации, передавать результаты метеонаблюдений. Значит, через два часа он вернется и станет презрительно хмыкать, вспоминая недобрым словом некоторых легкомысленных специалистов по бычкам в томатном соусе.
— Ну, фазаны, раздевайтесь побыстрее, — сердито сказал Яшка куропаткам. — Обед должен быть вовремя. Мне совсем ни к чему Колькины намеки…
«Неплохо б сконструировать машину для ощипывания птицы», — подумал он.
Потом быстро начистил картошки, морщась, резал лук и старался делать все быстро, поглядывая на часы и вполголоса напевая:
— В тумане скрылась милая Одесса…
Щелкнуло в печке. Дверца приоткрылась, и обгоревшая головешка упала на пол. Яшка резко нагнулся и ловко швырнул ее обратно.
— Золотые огоньки…
Ах, как божественно пахнут тушеные куропатки с картошкой!
Яшка снимал крышку с кастрюли, с наслаждением водил носом слева направо и справа налево, жмурился, цокал языком и уже с досадой смотрел на часы.
— Поросенок, — сказал Яшка. — Мог бы прийти пораньше.