Однако другие конюхи с ним не согласились: теперь берут анализы на допинг; если и были среди тренеров любители портить лошадей, так их разоблачили, забрали лицензию и дорогу на скачки закрыли. Старый закон, правда, был не очень справедливым, говорили они, — по нему тренера автоматически дисквалифицировали, если в организме хотя бы одной его лошади обнаруживали допинг. А тренер виноват не всегда, особенно если лошадь стимулировали на проигрыш. Какой тренер пойдет на такое — портить лошадь, которую он месяцами готовил для победы? И все же, считали они, после изменения этого закона случаи допинга не уменьшились, а скорее увеличились.
— А что? Вполне логично. Сейчас тот, кто дает допинг, знает: если раньше он мог поломать тренеру всю жизнь, теперь страдает только одна лошадь в одном заезде. И совесть его не очень мучит, все правильно. Многие конюхи не постеснялись бы за полсотни подсыпать в корм пригоршню аспирина, но они боятся — а вдруг после этого закроют конюшню, а потом, глядишь, и на дверь покажут — прощай, работка!
Вопрос этот их волновал, и они обсуждали его долго, сдабривая свою речь сильными словечками. Но я уже понял: о моих одиннадцати лошадях им ничего не известно. Все они, я знал, были из других конюшен и, конечно, пространных газетных отчетов об этих случаях не читали, а если кто и читал, то читал по отдельности, на протяжении полутора лет, а не так, как я, — все вместе в одной солидной, объемистой пачке.
На следующий день незадолго до полудня я отвел Искрометного из денника в паддок, провел по кругу для представления участников, потом держал ему голову, пока его седлали, снова провел по кругу, помог жокею сесть в седло и вывел лошадь к месту старта, а сам вместе с другими конюхами поднялся к месту старта на маленькую трибуну возле ворот, чтобы оттуда смотреть заезд.
Искрометный пришел первым. Я был в восторге. Я встретил его у ворот и отвел в просторный загон для расседлывания победителей.
Там, опираясь на трость, уже ждал полковник Бекетт. Он похлопал лошадь по холке, поздравил жокея, который снял седло и ушел взвешиваться, потом с усмешкой сказал:
— Кажется, она уже начинает окупаться.
— Прекрасная лошадь, а для нашей цели — просто идеальная.
— Отлично. Вам нужно что-нибудь еще?
— Да. Я хочу знать как можно больше об одиннадцати лошадях… Где их растили, чем кормили, какими болезнями они болели, в какие кафе заходили водители фургонов, в которых их возили, кто делал для них уздечки, подгоняли ли им в период заездов подковы, если да, то какие кузнецы — короче говоря, все, что можно…
— Но между ними нет ничего общего — только то, что всем им дали допинг.
— На мой взгляд, дело обстоит иначе. Между ними есть что-то общее, что позволяло дать допинг именно им. Вот это «что-то» и нужно найти. — Я погладил Искрометного по носу. Он еще не успокоился после одержанной победы. Полковник Бекетт внимательно посмотрел на меня.
— Мистер Рок, вы получите всю нужную информацию.
— Спасибо. — Я благодарно улыбнулся. — А я позабочусь об Искрометном… Он окупится очень быстро.
В этот вечер, между первым и вторым днем двухдневных скачек, конюхов в общежитии было гораздо больше. Я снова свел разговор к допингу, а сам губкой впитывал все, что говорилось. Кроме того, я дал окружающим понять: если кто-то захочет узнать, в каком деннике моей конюшни стоит такая-то лошадь, и он за полсотни попросит меня подсказать, я от такого предложения не откажусь. За это я заработал несколько неодобрительных взглядов, а также один заинтересованный взгляд исподлобья — от низкорослого конюха с огромным носом, которым он равномерно сопел.
Утром в умывальнике он встал у соседней раковины и, кривя рот, прошептал:
— Ты вчера не дурил, когда сказал, что за полсотни укажешь нужный денник?
Я пожал плечами.
— А что тут такого?
Он украдкой оглянулся, и я едва сдержал смех.
— Я могу тебя кое с кем свести, если хочешь. Только пятьдесят процентов — мои.
— Умнее ничего не придумал? — презрительно произнес я. — Пятьдесят процентов… Ты что, за ребенка меня принимаешь?
— Ну… тогда пятерка, — сразу сдался он, шмыгнув носом.
— Не знаю…
— Уж меньше пятерки я не возьму, — пробормотал он.
— А показывать, где чей денник — это ведь нехорошо, — назидательно сказал я, вытирая лицо полотенцем.
Он в изумлении уставился на меня.
— И если пятерка еще идет тебе, меньше чем на шестьдесят я не согласен.
Он не знал, как себя вести — рассмеяться или плюнуть и уйти. Я оставил его в нерешительности и, ухмыляясь, вышел сам — пора было везти Искрометного обратно в Йоркшир.
Глава 5
В воскресенье примерно половина конюхов Инскипа поехала в Берндейл — на официальные матчи по футболу и стрелкам. Мы выиграли оба, и довольные парни хлопали друг друга по плечу и запивали радость победы пивом. Местные конюхи на меня особого внимания не обратили, просто отметили факт моего появления и что теперь первое место в турнире по стрелкам может им улыбнуться. Типов вроде Супи среди них не было, а ведь Октобер что-то говорил насчет случаев допинга в этой деревне. Проявлять ко мне интерес, будь я хоть десять раз мошенником, здесь тоже вроде было некому.
Всю следующую неделю я работал со своими тремя лошадьми, читал справочники и думал, но не продвинулся ни на шаг. Пэдди был со мной холоден, Уолли тоже: Пэдди наверняка доложил ему, что я и Супи — два сапога пара. Уолли выражал свое неодобрение просто — по горло заваливал меня работой. После обеда у конюхов обычно было свободное время — вечерняя работа в конюшне начиналась в четыре часа, но мне постоянно приходилось вместо отдыха мести двор, чистить снаряжение лошадей, дробить овес, резать солому, мыть машину Инскипа или протирать окна в свободных денниках. Я не возражал и не жаловался: если вдруг понадобится быстро сменить хозяина, я смогу с ним разругаться из-за того, что на мне здесь ездили по одиннадцать часов в сутки.
Зато в пятницу мы с Искрометным снова собрались в дорогу, на сей раз в Челтенхэм, теперь кроме водителя фургона с нами ехал Гритс со своей лошадью и старший сопровождающий конюх.
В конюшне при ипподроме мы узнали, что в этот вечер дается обед в честь жокея — победителя предыдущего сезона, и все конюхи, остававшиеся на ночь, тоже решили отпраздновать это событие и сходить в город на танцы. Мы с Гритсом разместили на ночь лошадей, поужинали, а потом принарядились, на автобусе доехали до города и, заплатив за вход на танцульки, вошли в большой зал. Там было душно, вовсю громыхала бит-группа, но танцующих было пока немного. Вдоль стен стайками толпились девушки они призывно глазели на парней, которых тоже хватало. Я повел Гритса в бар, где вперемешку с местными жителями тянули пиво конюхи, и купил ему кружку пива. В этот вечер я решил «выступить», жаль только, что свидетелем моей «гастроли» будет Гритс. Бедняга, он не хотел предавать Пэдди, но, с другой стороны, ему явно нравился я, и вот сейчас я собираюсь убить в нем всякое расположение к себе. Если бы я мог ему все объяснить! А может, плюнуть и провести вечер без выкрутасов? Но ведь такая возможность не повторится. Пренебречь ею из-за боязни упасть в глазах одного обделенного умом конюха, даже если он мне нравится? Нет, за десять тысяч фунтов надо работать.
— Гритс, иди потанцуй с какой-нибудь девушкой. Лицо его медленно расплылось в улыбке.
— Я же никого тут не знаю.
— Ну и что, любая пойдет танцевать с таким симпатичным парнем. Иди пригласи кого-нибудь.
— Нет, я лучше с тобой буду.
— Ну, как хочешь.
Я повернулся к стойке и шлепнул по ней едва початой кружкой пива.
— Надоело мне сосать эту святую водицу! — взбуянился я. — Эй, бармен, налей-ка двойное виски!
— Дэн! — Гритса испугал мой тон. Значит, начало хорошее… Бармен налил мне виски и взял деньги.
— Погоди! — громко остановил я его. — Сделай еще один такой же, пока ты здесь.
Я ощутил на себе взгляды парней, сидевших вдоль стойки, поэтому решительно взял стакан, опустошил его в два глотка и вытер рот рукой. Потом оттолкнул пустой стакан и заплатил бармену за второй.
— Дэн, — Гритс потянул меня за рукав. — Может, не стоит?
— Стоит, — бросил я, косо взглянув на него. — Иди потанцуй с девушкой.
Но он не пошел. Он стоял и смотрел на меня, а я выпил второй стакан и заказал третий. Бедняга, он не на шутку испугался.
Конюхи, сидевшие у стойки, подвинулись ко мне поближе.
— Эй, приятель, так ведь и из седла вылететь недолго, — заметил один из них, высокий парень моего возраста в шикарном ярко-синем костюме.
— А тебе что? — огрызнулся я. — Я к тебе не лезу.
— Ты у Инскипа? — спросил он.
— Да-а… у Инскипа… чтоб его перекосило… — Я поднял третий стакан. Выпить я могу много — это проверено, а сегодня, готовясь к спектаклю, я плотно поужинал. Все вот-вот сочтут меня пьяным, но я должен продержаться с ясной головой еще долго. Во всяком случае, начинать надо сейчас, пока зрители мои сами крепко держатся на ногах и впоследствии смогут все точно вспомнить.
— Одиннадцать вонючих бумажек, мать честная! — взорвался я. — А ты паши на них как заводной семь дней в неделю…
Я видел — некоторых эти слова задели за живое, но синий костюм возразил:
— Так чего ж ты выбрасываешь их на виски?
— А почему нет? Жахнешь стаканчик-другой — и сразу чувствуешь себя человеком… Хозяева платят за лошадей тысячи, а выиграют они или нет — это от чего зависит? От того, как мы, конюхи, работаем их, убираем, ходим за ними — да что, вы сами, что ли, не знаете? А платят нам гроши… — Я покончил с третьим стаканом, икнул и добавил: — Справедливо это? Вот то-то и оно.
Бар постепенно заполнялся, и по тому, как мужчины приветствовали друг друга, по их внешнему виду я понял, что почти половина из них имеют отношение к миру скачек. Спрос на крепкие напитки заметно поднялся, и я не сразу поймал бармена, чтобы заказать четвертый за пятнадцать минут стакан двойного виски.