ОН НАЦАРАПАЛ формулу на клочке бумаги и показал ее Дэвиду, который без интереса взглянул на нее.
– Было высказано предположение, что белки, по крайней мере, в значительной степени состоят из этих циклических соединений. Такова была теория дикетопиперазинов. Третьей теорией, которой я следовал, была «пептидная связь» Эмиля Фишера[6]. Дипептид представляет собой соединение с открытой цепью и амид альфа-аминогруппы, в образовании которого вместо аммиака занимает аминогруппа другой альфа-аминоацидной молекулы. Простейшим дипептидом является глицилглицин: NH2CH2CONHCH2COOH. Трипептид будет иметь три альфа-амино, которые могут быть одинаковыми или разными, одинаково расположенными. У полипептида будет множество единиц. Когда дикетопиперазин гидролизуется кислотой, получается дипептид-глицил-глицин. Когда сложный эфир глицил-глицина обрабатывают альфа-бромпропионил-хлоридом, продукт представляет собой сложный эфир альфа-бромпропионилглицилглицина. При обработке этого соединения аммиаком и последующем омылении образуется аланилглицин. Этот процесс может быть продолжен, в результате чего образуются более длинные цепи с различными амино-аддитивными единицами. Конечным достижением Фишера в этом направлении был синтез пептида с восемнадцатью аминокислотными радикалами, то есть октодекапептида. Его соединением стал лейцилтриглициллейцил-локтаглицилглицин, молекулярная масса которого составляет 1213. Хотя это соединение далеко даже не приближается к нормальной молекуле белка, оно демонстрирует определенные характеристики протеина. Он осаждается фосфорно-вольфрамовой кислотой, дает биуретовую реакцию, подвергается гидролизу с помощью сока поджелудочной железы, и так далее. Но молекулярный вес слишком мал…
– Я открыл метод связывания еще большего количества аминокислот, чем Фишер, и таким образом, наконец, достиг белка, объединив полученное Фишером соединение с рядом пиррольных колец и дикетопиперазинов, и пропустил через смесь полтора миллиона вольт, чтобы обеспечить достаточную внешнюю энергию для перестройки этой смеси в сложную протеиновую структуру. Поскольку рацион жиров, углеводов, минералов и белков стал уже известен, сочетание этих веществ представляло собой простую лабораторную процедуру. Как результат, получилась совершенная протоплазма, материал жизни, из которого можно синтезировать все части тела. В эту частицу протоплазмы я послал свой заряд электричества, обеспечивающий удержание избытка энергии. И у меня получилась жизнь.
Некоторое время они молчали. Дэвид нервно теребил соломинкой, которую ему удалось вытащить из набивки.
– Химикаты и электричество, должно быть, стоили дорого, – заметил он, наконец.
– Так бы и было, если бы я за них платил. Я пользовался услугами института.
– И нет никакого способа получить деньги?
Эрл печально покачал головой.
– Позвольте мне верно изложить факты, – осторожно сказал Дэвид. – Вы можете создать любое количество мужчин и женщин таких же совершенных, умственно и физически, как я.
– Даже более совершенных, – поправил доктор Эрл.
Дэвид некоторое время молчал, задумчиво поджав губы и сощурившись, обдумывая уточнение доктора Эрла. Очевидно, оно ему не понравилось. Он сел полубоком.
– Я достану вам деньги, – заявил он. – Только я настаиваю на том, чтобы сделать все по-своему, и когда вы будете готовы производить других, подобных мне, я хочу иметь в этом деле равные с вами права.
Доктор Эрл обдумал это последнее заявление.
– Почему? – спросил он.
С того момента как он попросил Дэвида стать его помощником, казалось, не было никакой логической причины для такого требования. Но Дэвид снова откинулся на спинку, закрыв глаза, и отказался объяснять.
3
Жить в жалком, унылом пансионате без Дэвида было необычайно одиноко. Не то чтобы Дэвид когда-либо был особенно хорошей компанией – он, по сути, с первых дней демонстрировал сильную склонность к самолюбованию, угрюмости, молчаливости. Доктор Эрл часто подозревал его в нескрываемом презрении к низкому интеллекту своего создателя.
Обычно он оставлял без ответа большинство робких попыток доктора завязать беседу, а через нее и откровенный разговор, оставляя смущенного доктора неловко умолкать, не обращая на себя внимания.
Кроме того, он никогда не пытался пойти навстречу и не принимал любезного предложения Эрла узнать что-нибудь о мире, предпочитая вместо этого изучать социологию, точные науки и философию, в то время как усталый, расстроенный старый доктор изо всех сил старался выполнить свои обязательства, сходя с ума в поисках финансовой помощи. И не высказывал ни малейшего сочувствия, когда Эрл встречал отказ.
Учитывая откровенно нелюдимый характер Дэвида, ему было одиноко. Доктор Эрл был стар, и ему требовалось какое-нибудь общество, чтобы отвлечься от своих беспокойных мыслей о грядущем крахе неудачи и погрязших в постоянном страхе перед кредиторами, которые беспрестанно запугивали его письмами и личными звонками с угрозами, от которых он не мог защититься.
Если мать скучает по своим детям, когда они покидают ее, каким же тогда он должен был чувствовать себя одиноким – тот, кто был отцом и матерью Дэвиду, не только в его воспитании и образовании, но и в его фактическом создании.
Двадцать четыре года назад, будучи сорока семи лет от роду, он занимался химическими и хирургическими исследованиями для Института Данна в Нью-Йорке, получая жалкое жалованье в обмен на свои открытия, которые приписывались ему как бы между прочим, будто он был машиной, патент на которую принадлежал Институту, и его открытия служили только лишним примером удивительной эффективности института.
Свое открытие синтетического белка он передал институту; секрет искусственной протоплазмы он сохранил для себя, и в течение четырнадцати лет он дням работал в лаборатории, которая наняла его, а долгие ночные часы тратил на создание жизни.
ЭТО СЛУЧИЛОСЬ зимней ночью, холодной и темной снаружи, но теплой и светлой в лаборатории; и даже когда лампы над другими столами выключались, по мере того, как люди покидали свои рабочие места, света его семиламповой люстры, подвешенной над лабораторным столом таким образом, чтобы исключить какую-либо тень, независимо от положения его рук и головы, было достаточно, чтобы освещать комнату, насколько это его удовлетворяло.
Когда он поднял глаза, чтобы пожелать доброй ночи последнему уходившему коллеге, то увидел пустой дальний угол огромного помещения, скрытый в тени рядов столов с цинковыми крышками.
Пока он был не один, он занимался открытым разрезом в брюшной полости анестезированной морской свинки, пытаясь прижечь концы нескольких капилляров первой электрической иглой, из тех, что следовало испытать перед общим хирургическим использованием. И в течение некоторого времени, даже после того, как все ушли, бережливая натура истинного ученого заставляла его продолжать работу над морской свинкой, чтобы животное не пропало даром, хотя все мысли занимала более важная для него задача.
Кровь, наконец, перестала течь, все капилляры закрыты, хотя была сожжена и большая часть плоти, но это не имело значения, поскольку до операции на человеке изобретение будет довольно скоро усовершенствовано. Он увеличил поток хлороформа, животное на столе тяжело вздохнуло и дернулось, прежде чем застыть неподвижно.
Теперь он обнаружил, что его руки дрожат. Не было способа привести его нервы в порядок. Он вышел в холодильную камеру, бросив маленький трупик морской свинки в отсек для отходов. На мясницких крюках висели мертвые тела – куски безжизненного мяса. Не глядя, он прошел мимо них, и в белом, мертвенном свете слабой лампы нервно зашаркал к запертому отделению. Его неуклюжие руки нащупали ключ и замок; он вытащил цилиндр – шесть с половиной футов длиной, три фута шириной и два фута высотой – подвешенный на подшипниках.
Идеально сформированное тело, лежавшее в ледяном цилиндре, он бережно вытащил и, осторожно подставив под него плечо, перенес из холодильной камеры к своему лабораторному столу. Ему пришлось вернуться, чтобы выключить свет.
Долгое мгновение он смотрел на свое творение, воплощение физического совершенства, и, как он верил, умственного тоже: он мог заставить его жить и думать. Но даже если его творение откажется встать, дышать и ходить по земле, все равно оно было самым совершенным человеком, заставляющим восхищаться своей великолепной красотой, хотя бы даже и пришлось бы начать все сначала.
Он мысленно вернулся к истокам своей мечты. Из безупречного порядка шагов до завершения оставался только один.
Искусственный белок – он его создал и отдал институту, чтобы с ним поступали как им заблагорассудится. Само по себе открытие не имело коммерческой ценности. Он знал это, поскольку природный белок, имеющийся в любой плоти, был гораздо дешевле и полезнее.
Но протоплазма – это главным образом белок; другие составляющие давно синтезированы; только производство искусственного белка затрудняло лабораторный синтез протоплазмы.
Он работал над этой идеей.
К счастью, институт не требовал никаких записей; это были исследователи чистой науки, работающие в строго практичных целях. Завершение коммерческого изобретения было всем, что они требовали. Так что доктор Эрл мог работать в тайне.
Сначала он создал протоплазму – крошечный белый сгусток инертного материала – и послал в нее минутный заряд электричества. Клетка резко сжалась, и расширилась только тогда, когда он снова разомкнул цепь. Но она оставалась неподвижной.
Он осторожно увеличил заряд на почти незаметную долю миллиампера и, затаив дыхание, наблюдал результат под микроскопом.
Клетка сжалась в том же сильном спазме, что и раньше, но когда он разомкнул цепь, она не сразу вернулась к своей прежней форме. Затем она слабо шевельнулась.
Его сердце бешено заколотилось. Нервными руками он капнул немного застоявшейся воды, полной тысяч микроскопических жизней, на сгусток протоплазмы, когда тот задрожал и попытался сдвинуться с места. В воде он, казалось, мгновенно ожил, словно в своей естественной среде. Проявляя недюжинную энергию, он преследовал и пожирал мельчайшие частицы жизни, пока не наткнулся на одну крупнее себя и не был проглочен.