Затем позволила Лучу вспыхнуть у меня между ушами и послала в потрескивающий жар сообщение:
«Я рассказывала тебе о том, как угрожала духу Буша палкой?»
– Да, – отозвался Цзи Хуань, – но я хочу послушать еще раз, особенно ту часть, где ты спасла Его Святейшество Санджита от… – Он замолчал, осознав, что сейчас произошло. – Я… я…
– Ты услышал меня. – Я вздохнула. – И я лучше покажу тебе духов Буша, чем воспоминания о том, как я ранила человека кинжалом.
Цзи Хуань выпустил леску из рук и порывисто меня обнял. Потом, покраснев, быстро отступил. Мерцая в солнечном свете и кружась на ветру, воздушный змей улетел и превратился в крошечную точку в безоблачном олуонском небе.
«Однажды и я стану таким же свободным, – прозвучал голос Цзи Хуаня в моей голове. – Но до тех пор, моя Тарисай… расскажи мне еще своих историй».
Любовь Урии ко мне была несколько сложнее – и не в том смысле, в каком мне бы хотелось. Старый вождь напоминал мне Олугбаде: он питал слабость к тем, кто был более невежественен, чем он сам, – или, во всяком случае, к тем, которых он считал таковыми.
Когда я показала ему все свои недостатки, он только по-отечески мне улыбнулся.
– «Мудрейший правитель должен быть скромен, – процитировал он, приподнимая мой опущенный подбородок. – Следует признавать свои ошибки».
Мы сидели в кабинете Урии на его вилле в районе Илайобы. Горы книг и пыльных свитков лежали вокруг нас на ковре. Здесь пахло чернилами и верблюжьей шерстью.
– Спасибо, – сказала я, проглатывая раздражение от его снисходительного тона. – Я обязательно над этим поду…
– Так сказал Кассий Мехеди Уверенный, – перебил он, поглаживая седую бороду. – Девятый трактакт, пятый стих. Мехеди очень подробно и глубоко размышляет о скромности: его труды служили мне величайшим утешением в первые годы моего правления. Стоило, пожалуй, давно их тебе порекомендовать, – пробормотал он, вышагивая по кабинету и собирая какие-то фолианты. А затем свалил книги мне на колени: слезящиеся глаза его радостно сверкнули. – Возьми вот это на сегодня. Я включил в подборку размышления Авади Пустынного о сыновьем почтении к родителям в связи с твоими сложными отношениями с матерью и поэзию Якова Бродящего, хотя, не стану отрицать, его работы несколько простоваты. Ты, разумеется, его уже читала, но…
Увидев мой пустой взгляд, он недоверчиво усмехнулся.
– А. Что ж. Не стыдись, дитя. По правде говоря, я тебе даже завидую: стать бы снова молодым, вернуться в самое начало своего нравственного пути… – Он замолчал, ностальгически вздохнув. – Этого ничто не заменит.
– Э… спасибо, – повторила я, ерзая под пошатывающейся башней из книг. – Но мне еще многое нужно сделать перед моим путешествием в Подземный мир. Не уверена, что у меня будет время на, гм, чтение на досуге.
– Разумеется, – сказал он, снисходительно похлопав меня по голове. – Я все понимаю.
Но не успела я расслабиться, как вождь добавил:
– Я выпишу для тебя краткое содержание этих текстов. В особенности, я полагаю, тебе придутся по душе размышления Елены Аколита о природе дружбы и предательства. Я помню один пассаж, в котором она…
По шее пробежал холодок беспокойства. Неужели я показала свои воспоминания Урии только для того, чтобы меня нагрузили еще одной изнурительной задачей? Должна ли я стать экспертом по философии, чтобы его помазать?
Но за следующие несколько дней, с трудом удерживая глаза открытыми во время лекций по королевской добродетели, я вскоре поняла, что вождю Урии не слишком важно, как быстро я учусь. Его очаровывал мой потенциал – холст ошибок моей жизни, который еще только предстояло превратить в шедевр искусства.
Это раздражало бы меня гораздо сильнее, если бы не мальчишеская радость, которую явно испытывал Урия от процесса обучения. Похоже, он давно жаждал заполучить подобный проект: сосуд, который можно наполнить годами его педантично собираемых знаний.
Мои головные боли усиливались по мере того, как голоса оджиджи становились все громче. В пыльном кабинете Урии мне отчего-то становилось легче. Я кивала в нужных местах, когда он объяснял какие-то философские концепты, и наблюдала, как сияют его обрамленные морщинами глаза, когда я верно цитирую какой-нибудь трактат. Наконец-то рядом был хотя бы один человек, которого я не разочаровала в качестве императрицы. Чьи нужды я могла легко удовлетворить, всего лишь слушая его рассказы и подливая ему в чашку травяной чай, пока он зачитывал мне тексты давно умерших философов.
Мы никогда не будем так близки с Урией, как с Минь Цзя или даже с Цзи Хуанем. Но в конце одного урока я попробовала мысленно процитировать через Луч:
«Гордыня – лишь препятствие на пути юного правителя…»
Урия рассеянно закончил так же мысленно:
«…Ринель Козломыслящий, трактакт пятый, стих двадцатый».
И я была рада услышать его голос в своей голове.
Я проснулась за несколько часов до рассвета, успокоенная нашим с Дайо дыханием в унисон. Он знакомо пах маслом ши и льняной тканью. Там, где Дайо лежал, на плече у меня осталось влажное пятно его слюны. Я нежно коснулась его носа.
Но, как обычно, покой продлился всего несколько мгновений. Оджиджи снова завели свою песню:
«Ты едва держишься. Ты не справляешься с обязанностям императрицы. Не справляешься с обязанностями сестры. Вот почему люди всегда бросают тебя. Вот почему Санджит тебя бросил. Искупи вину. Ты делаешь недостаточно. Недостаточно. Должна была спасти нас. Тебе было все равно».
Голова пульсировала болезненным жаром. Я уже давно перестала пытаться различать, где в словах оджиджи правда, а где – ложь. Вместо этого я погрузилась в то, что заставляло голоса замолкнуть хотя бы на время: в работу.
Высвободившись из объятий Дайо, я прошла в гостиную, нашла в сундуке перо и чернила. Затем села за стол и начала яростно писать. Я не замечала, что бормочу себе под нос, пока на плечо сзади не опустилась рука.
– Тар? – Дайо встал и теперь обеспокоенно смотрел на меня. Волосы его были примяты после сна.
Я чуть не подскочила. Как долго я так просидела? Я огляделась. Прошли минуты или часы? Фитили масляных ламп прогорели наполовину. В окна гостиной лился утренний свет.
– Тар. Ты в порядке?
– Да, – сказала я чересчур высоким голосом. Улыбнулась: – И не просто в порядке. Ты ведь в курсе, как я беспокоилась о введении нового указа. Даже если они согласятся принять его на Собрании, я не смогу наблюдать за его исполнением повсюду. – Я покопалась в куче исписанных бумаг и показала ему один из листов. – Ну, так вот: у меня появилось несколько идей насчет того, как заставить их подчиниться. Мы даже можем завербовать этого народного мстителя, Крокодила. Рискованно, конечно, но, думаю, может сработать…
– Звучит… полезно. – Он сжал мое плечо. – Но почему ты работаешь сейчас?
– Не спалось. Кроме того, днем у меня нет на это времени.
За три месяца я помазала еще семерых правителей: Усмаля из Кетцалы, Садику из Дирмы, Данаю из Суоны, Эдвина из Мью, Гелиоса из Спарти, Надрея из Бираслова. Увидев мои подлинные воспоминания о Леди, даже Беатрис из Нонта стала испытывать по отношению ко мне нечто вроде извращенной материнской привязанности, что позволило мне помазать и ее.
Оставались лишь две свободные полоски на моей маске львицы: одна для Кваси из Ниамбы, другая – для Зури из Джибанти. Очевидно, я получала неуязвимость к какому-то виду смерти только при помазании жителей империи – когда Минь Цзя приняла Луч, полос на маске не прибавилось. От ключиц до пальцев ног мою кожу теперь покрывали татуировки Искупительницы: чистыми остались лишь шея, лицо и ладони. Под глазами появились синяки. Мышцы ломило. Я дрейфовала по жизни, как плот по большому безжизненному океану. Только голоса детей – постоянный ветер в моих парусах – заставляли меня двигаться дальше.
«Ты делаешь недостаточно».
– В последнее время, – сказала я тихо, – лавируя между работниками лесопилок и шахт Аритсара, между прежними братьями и сестрами и новыми, я уже не знаю, кто нуждается во мне больше. Неважно, что я делаю: всегда кажется, что кого-то я обязательно предаю.
Дайо сел рядом со мной, скрестив ноги.
– Ты не заменяешь наш прежний Совет новым, Тар. Любовь работает не так. Кроме того, – добавил он, криво улыбнувшись, – если кому-то и нужна семья побольше, так это нам.
Я не ответила. Некоторые темы – например, отсутствие у нас наследников и какого-либо устраивающего нас способа их получить, – были слишком тяжелыми, чтобы обсуждать их до завтрака.
Мое сердце сжалось от тоски. Имперские апартаменты казались опустевшими без наших братьев и сестер. Особенно без…
Я тут же запретила себе думать о Санджите. Эту боль лучше переносить на сытый желудок.
Он покинул дворец почти четыре месяца назад. Я слышала о нем только в отчетах гвардейцев, но за все это время он ничего мне не присылал, даже писем. Только вчера вдруг прибыла посылка – длинный сверток.
Это оказалось копье с древком из слоновой кости: идеально сбалансированное, с наконечником из бритвенно-острого алмаза. На древке сверкала надпись на староаритском: когда я расшифровала ее, меня пробрала дрожь.
«ВУРАОЛА»
Так звали сестру Энобы, первую Лучезарную женщину. Эноба украл то, что принадлежало ей по праву. Никто не называл меня Вураолой с тех пор, как воспоминание Сказителя завладело мной на горе Сагимсан, когда мое тело упало на святую землю. Имя означало: «девочка из золота», «девочка из солнца».
Когда я коснулась древка, меня накрыло волной чужого сожаления и тоски. Эмоции Санджита, должно быть, просочились в копье, пока он вырезал эту надпись. Наверное, он знал: эти чувства скажут мне больше, чем письмо.
– Все еще не понимаю, почему бы тебе не отдохнуть немного. – Дайо вздохнул, потирая шею. – Я устаю каждый день, просто проводя заседания и одобряя планы имперских специалистов, которые мне приносят на рассмотрение. А ты постоянно изобретаешь что-то новое. Тар, ты и так уже делаешь очень много. Больше, чем смог бы кто-либо из нас.