Петру понравился этот молодой человек с тонкими чертами лица, крупным прямоугольным лбом, спокойными внимательными глазами, крупными усами и негустой бородой. Вероятно, он хотел выглядеть старше своих лет.
Александр подсел к Михайловскому и спросил, как оценивает он роман Достоевского «Бесы», наделавший так много шума в обществе. Пётр остался стоять возле них. Этого романа он не читал из-за необходимости уделять много времени научной работе. Впрочем, главным было другое. Брат был возмущён «Бесами», назвал роман злой карикатурой на революционеров. Знакомиться с таким сочинением Пётр не стал, соблюдая гигиену мысли.
– По моему мнению, – ответил Михайловский, – написан роман поспешно и очень неровно, несоответственно таланту автора. И персонажи представлены так же. По обыкновению Фёдора Михайловича, многие из них экзальтированны, доходят до крайностей и грани безумия.
– Вы не считаете, что это пасквиль на революционеров? – почти утвердительно спросил Александр.
– Мне приходилось слышать такое мнение. Я не совсем его разделяю. Возможно, ещё и потому, что окончательно своего мнения не сложил.
– На мой взгляд, – сказал Александр, – под видом художественного сочинения дана искажённая интерпретация преступления Нечаева, чтобы опорочить революционное движение вообще. Разве есть революционеры, которые стремятся, как у него Верховенский, учинить всеобщие беспорядки, неслыханный подлый разврат, превратить человека в мерзкую, себялюбивую трусливую мразь… Разве такие идеалы у революционеров?
– По моему мнению, обилием своих эксцентричных идей Фёдор Михайлович подавляет читателя и ломает образы героев романа. Для необычных идей нужны необычные люди. В результате получается сбивчивое повествование. Он взял эпиграфом стихи Пушкина и мог бы ограничиться первыми строками: «Хоть убей, следа не видно, / Сбились мы, что делать нам?» Вопрос можно адресовать автору романа. Тем более что Шатов, не вполне здоровый персонаж, повторяет слова Достоевского из «Дневника писателя». Сбивчивое повествование с туманной общей идеей.
– Достоевский утверждает, что в здоровый организм российского общества вошли, как бациллы, бесы-революционеры. Но откуда они взялись и почему так опасны? Если организм здоров, ему и бояться нечего. А если он серьёзно болен, его надо лечить более сильными средствами…
Пётр Кропоткин заметил, что Николай Михайловский с некоторым беспокойством огляделся вокруг. После того, как в апреле 1866 года дворянин Дмитрий Каракозов выстрелил в Александра II, реформы забуксовали, цензура ужесточилась, а доносительство умножилось…
– Относительно социального организма, – сменил тему Михайловский, оживляясь, – я не согласен с Гербертом Спенсером. Ваш брат перевёл его «Основания биологии». Из неё следует, что эволюция животных вела к усложнению отдельного организма и перешла в стремление к индивидуальности. Человек в этом отношении достиг высшего развития. Но одновременно шла эволюция общества. И оно стало подавлять индивидуальность человека.
– Прошу меня простить, – заговорил Пётр, – но у животных и у людей общество сплачивает индивидуальности. Это, если не ошибаюсь, имел в виду Спенсер, говоря про общественный организм.
– Да-да, – подхватил Михайловский, – на манер Гоббсова Левиафана: одна голова и огромное туловище с множеством рук. Это чудовище и подавляет индивидуум. Оно за него думает, вынуждает его делать то или это, заставляет выполнять определённую функцию, делает его специализированным работником. Развитие общества ведёт к деградации личности. Одних превращает в тунеядцев, а других – в подобие машин. Называть это прогрессом по меньшей мере странно.
– Пожалуй, вы правы. Прогрессия в математике отличается от прогресса в обществе. А мы их невольно отождествляем. Получается, что прогресс – это движение вперёд и выше, постоянное развитие, изменения к лучшему. И у меня было такое заблуждение, – признался Пётр.
– Развивается производство, это бесспорно. Но при этом происходит эволюция рабства. Оно теперь экономическое и ничем не лучше крепостного, а в чём-то и похуже.
Разговор прервали весёлые голоса: «Курочкин!», «Курочкин, господа!», «Василий Степанович!»
– Замечательный талант, но его «Искра», кажется, совсем гаснет, а пламя так и не зажгла, – не без горечи отозвался Михайловский, имея в виду издававшийся Курочкиным сатирический журнал.
Из нескольких стихотворений, которые прочитал тогда Василий Степанович, одно завершилось под общий одобрительный смех:
В сей песне сорок восемь строчек,
Согласен я – в них смысла нет;
Но рифмы есть везде, и точек
Компрометирующих нет.
Эпоха гласности настала,
Во всём прогресс – но между тем
Блажен, кто рассуждает мало
И кто не думает совсем.
Другое было не столь остроумным, да и тема была не шутливая: «Прокламация оспы купно с холерою». Мол, прикатили они в столицу:
Так проклинайте ж виновников бедствия:
Войны – причины, мы – только последствия,
Мы, Божьей волею, гидра двуглавая,
Злая холера и оспа корявая.
Все примолкли. Вроде бы ничего особенного: оспа и холера не изжиты, даже в столицу они наведываются. Но ведь – «гидра двуглавая» и «Божьей волею»: как тут не вспомнить двуглавого орла и «мы, Божьей милостью император…» Но как ловко сказано – не придерёшься. Только не надо одобрений и аплодисментов.
В Петербурге ходило в списках стихотворение, обычно без подписи, «Двуглавый орёл». Оно было напечатано в заграничном «Колоколе» Герцена. Поговаривали, что сочинил это Василий Курочкин:
Я нашёл друзья, нашёл,
Кто виновник бестолковый
Наших бедствий, наших зол.
Виноват во всём гербовый,
Двуязычный, двуголовый
Всероссийский наш орёл.
Явный призыв к свержению существующего строя! Ведь двуглавый орёл на гербе символизирует Российскую империю. Автор определённо намекает, что власть шпионит за «неблагонадёжными», но не замечает творящиеся безобразия, народные беды:
Правды нет оттого в русском мире,
Недосмотры везде оттого,
Что всевидящих глаз в нём четыре,
Да не видят они ничего…
Василий Курочкин, в отличие от своего менее талантливого старшего брата Николая, был популярен среди революционно настроенной молодёжи. Он находится под надзором полиции с тех пор, как после выстрела Каракозова отсидел два месяца в Петропавловской крепости. Но своих убеждений не скрывал, хотя и высказываться мог только намёками.
Старший брат Петра Кропоткина сочувствовал демократическим идеям, но избегал знакомств с теми, кто стремится преобразовать российское общество. У него было оправдание: семья. У Петра такого оправдания не было. Он и не собирался обзаводиться семьёй. Решил, что его место с теми, кто не только на словах за коренные преобразования.
По заданию Географического общества Кропоткин разработал проект исследований русских северных морей. Две недели он работал по 15–18 часов в сутки. Обратил внимание на статью флотского офицера Николая Густавовича Шиллинга «Соображения о новом пути в Северном полярном море». В ней говорилось, что обилие льдов между Шпицбергеном и Новой Землёй указывает на существование там неоткрытой земли.
Проверив эти сведения, Кропоткин написал в своём проекте: «Вряд ли одна группа островов Шпицбергена были бы в состоянии удержать огромные массы льда, занимающие пространства в несколько тысяч квадратных миль… Не представляет ли это обстоятельство право думать, что между этим островом и Новой Землёй находится ещё не открытая земля, которая простирается к северу дальше Шпицбергена и удерживает льды за собой».
Дело было за малым: организовать морскую экспедицию и открыть неведомые земли. Однако у Императорского Русского географического общества не нашлось на это денег. В 1873 году австро-венгерская экспедиция открыла предсказанную Кропоткиным землю, назвав её именем своего императора.
Пётр Кропоткин получил командировку в Финляндию и Швецию для изучения следов великого оледенения. Он отмечал приметы движения на юг гигантских ледников: отполированные скалы – «бараньи лбы», глубокие шрамы, нагромождения песка глины и валунов, песчаные гряды. То же самое довелось наблюдать в Сибири…
Он стал испытывать нечто подобное напряжённой лихорадке охотника, подбирающегося к крупной добыче. Хаос фактов стал выстраиваться в единую систему, как недавно, в предчувствии познания рельефа Сибири. Теперь возникла мысль о целой эпохе господства ледников не только в Альпах и на Скандинавии, но в Сибири, на Русской равнине.
Исследования пришлось прервать: телеграмма сообщала, что отец умирает. Пётр срочно приехал из Финляндии в Москву. Успел только на отпевание в уютной церкви из красного кирпича в Староконюшенном переулке.
Он шёл за катафалком по знакомым с детства улицам на Пречистенке и думал о том, что прощается со старой эпохой. Предоставим слово самому Петру Алексеевичу:
«Дома, мимо которых шла процессия, мало изменились, но я знал, что в каждом из них началась новая жизнь.
Вот дом, принадлежащий матери моего отца, затем княгине Друцкой. А потом старожилу Старой Конюшенной генералу Дурново. Единственная его дочь упорно боролась два года с добродушными, боготворившими её, но упрямыми родителями за разрешение посещать высшие курсы. Наконец девушка победила; но её отправляли на курсы в элегантной карете под надзором маменьки, которая мужественно высиживала часы на скамейках аудитории вместе со слушательницами… И несмотря на бдительный надзор, через год или два дочь присоединилась к революционному движению, была арестована и просидела целый год в Петропавловской крепости.
…Дом графов Z. Две дочери их, которым опротивела бесполезная, бесцельная праздная жизнь, долго боролись за разрешение присоединиться к другим девушкам, посещавшим курсы… Борьба продолжалась несколько лет… В результате старшая сестра отравилась; только тогда младшей разрешили поступать как ей угодно…