о сунул маузер в кобуру. Кивнув на Сергея:
– Помыть, одеть, и – ко мне. И этого привести в порядок. Будем разбираться.
…Двое махновцев помогают Сергею умыться и одеться. Один из них, поливая его из кружки, рассуждает:
– Крепко тебя отделали… Да и чего было с тобою лялькаться? Срубить бы голову, да и сказать, що так и было.
– А вы не боитесь своего батьку Махно?
– Мы? Та мы ж ни Бога, ни чёрта не боимся.
– У нас, браток, свобода, – вдумчиво проговорил второй махновец в морском бушлате и в шароварах, – диктатура надёжная: маузер, самогон да сифилис.
– О це гарно, – засмеялся молоденький хлопчик, сидящий в сторонке, разбирая реквизированные вещи.
– Ну, это у кого какое понятие, – сказал первый. – А батька такие шутки не одобряет. У нас, брат, народная армия.
– Это верно, – подтвердил бушлат. – Что батька нам вождь, на то наша воля. Потому что мы есть народ.
– Народ, он разный. А дело у нас одно – свобода. – С этими словами он передал Сергею одежду, подобранную хлопчиком.
Вокруг бурлила разудалая махновская вольница, подогретая самогоном. Сергей заметил, что у флигеля двое подвели Полину к важному кучерявому командиру, перетянутому портупеей и увешанному оружием.
– Послушайте, а кто это? – спросил Сергей на конвоира.
– Его тебе лучше б не знать… Лёва Задов, контрой занимается.
Конвоир подтолкнул Сергея в дом.
В комнате, где уже накрыт стол и наведён некоторый порядок, сидели Махно и невзрачный растрёпанный седоватый человек, во взгляде которого – иудейская печаль. Махно жестом пригласил Сергея присаживаться. Улыбнулся:
– Помню, помню. Французский подданный. Ну, выпьем за встречу.
– Я пить не буду.
– Брезгуешь нашей компанией?
– Нет, просто не хочу.
В этот момент донёсся крик Полины:
– Отстаньте! Прочь!
Сергей вскочил и бросился из комнаты. Махно быстрыми шагами двинулся за ним. При входе во флигель Сергею преградил путь дюжий охранник. Хотел ударить прикладом винтовки. Махно жестом остановил его и вошёл первым.
В комнате два махновца держали полуобнажённую Полину. Перед ней стоял Лёва Задов, покуривая папиросу. Он достал её изо рта, по-видимому, намереваясь потушить на теле девушки.
– Что происходит? – поинтересовался Махно, отстранив Сергея.
– Ты ж знаешь, батько. У меня допрос психологический. Чтоб, значит, голую правду увидать.
– Ну, ты аккуратней. Что о нас этот корреспондент подумает?
– А что он подумает? Вот мы ему дырочку в голове проделаем и всё увидим насквозь, – усмехнулся Задов, с прищуром глянув на Сергея.
– Ты, Лёва, брось шутить. Чтоб эту дамочку в полном порядке мне доставил.
Обернулся к Сергею:
– Кто она вам, сестра, что ли?
– Невеста.
– Ага. Значит, свадьбу сыграем. И – точка.
Махно вернулся с Сергеем в комнату, где невзрачный человек записывал что-то в блокнот.
– Теоретик анархии, – кивнул на него Нестор. – Умеет наш народ идейно подковать.
– Выходит, вы что-то вроде жеребцов неподкованных?
Махно захохотал:
– Жеребцов наших подковать необходимо. Всякого у нас народу хватает. Революционная культура всем необходима… Есть у меня мечта заветная. Будет у нас своя территория. Свободные трудящиеся на свободной земле. О нас весь мир заговорит.
– А если от российских экспериментов весь мир содрогнётся?
Теоретик спокойно заметил:
– Анархизм – это сгусток противоречий. (Стал читать.) То исполненный неодолимого соблазна, то полный ужаса, синоним братства и символ погрома и братоубийственной борьбы, торжество свободы и разгул произвола – стоит анархизм великой загадкой, и его именем равно зовут и величайшие подвиги, и взрывы низменных страстей.
– И – точка!
– Происходит что-то страшное, – взволнованно заговорил Сергей. – Кажется, это безумие… Класс на класс, брат на брата, наш – не наш… Разве трудно понять, что все люди вокруг – это наши. Одни лучше, другие хуже, но все мы люди. Бог одарил нас бесценностью жизни и разума… Ну как вам объяснить… Я вижу образ и подобие зверя… У вас хорошие слова и плохие дела. Сказано в Евангелии о лжепророках: «По плодам их познаете их… Так всякое дерево доброе приносит и плоды добрые, а худое дерево приносит и плоды худые». Ваше царство не свободы, а террора и смерти…
Махно, помрачнев, расстегнул кобуру, достал маузер, направил на Сергея. Тот замолчал.
– За такие слова, – сказал Махно, – кто другой и не сдержится… Вы честный человек. И у вас своя правда. А у нас – правда своя. Мы тут, возможно, в грязи и крови. Хреновое это дело – воевать. Не статьи писать. Встали мы за свободу и справедливость. Вот она, наша правда, за неё и бьёмся, и умираем.
– Если нет общей правды – значит, не будет у нас ни свободы, ни справедливости, ни братства.
– Каков проповедник, а? – обратился Нестор к Теоретику. – Чистый агитатор. Только того понять не может, что не моя вина, коли в душе человеческой столько дряни понамешано. Пусть за то Бог ответит! Спроси его, зачем Он такое сотворил? А раз уж Он оплошал, мы разрушим всё, ко всем чертям, и сами сотворим новый светлый мир! Чья правда победит, так и будет. Свобода или смерть, и – точка. Вот наш выбор.
– Простите, но я не понимаю, как можно победить такими малыми силами. И люди тут у вас… ну, всякие.
– Сброд, желаете сказать? Нет, не совсем. Хотя есть отдельные деклассированные элементы. Но воевать умеют.
– У нас народная армия, – подал голос Теоретик. – Сейчас осень, и многие крестьяне разошлись по домам. Но если надо, поднимутся десятки тысяч…
Резко открылась дверь. Молодая женщина в мужской одежде ввела Полину:
– Это что за краля? Говорят, дочь местного помещика.
– Бывшего, – ответил Махно. – Он журналист из Парижа, а это его невеста. Ищет своего отца. А это (обращаясь к Сергею) супруга моя, Галина Андреевна.
Галина внимательно оглядела Сергея. Он встал. К нему подошла Полина и взяла за руку.
– Вот собираюсь им свадьбу сыграть.
– Так они ж венчаться захотят.
– Ну и что? Потрафим этим предрассудкам. Анархия – это свобода личности. Хотят венчаться – их воля. Нам от этого не убудет.
За окном раздались зычные и протяжные команды: «По коням!» Воинская часть двинулась в поход с песней:
Мы их же перережем, да мы их побьём,
Последних комиссаров мы в плен заберём.
Ура, ура, ура! Пойдём мы на врага
За матушку Галину да за батька Махна.
Нестор и Галина торжественно застыли у окна. В глубине комнаты продолжали стоять Полина и Сергей, держась, как дети, за руки.
…Странная свадебная процессия с песнями и стрельбой подъехала к деревенской церкви: два десятка вооружённых всадников, тачанка с пулемётом и где-то добытая коляска на рессорах, в которой сидели Полина, Сергей и Махно со своей супругой.
Полина и Сергей не выглядели счастливыми. Раненый Александр остался в селе, где находились главные силы махновцев. Всё происходящее Сергей воспринимал как бред, сновидение, фантасмагорию.
– Простите, иначе было нельзя, – шепнул Сергей Полине.
– Это судьба, – ответила она.
– Я люблю вас, Полина.
Церковную церемонию прервала перестрелка где-то невдалеке.
– Продолжай! – скомандовал Махно замолкнувшему попу и что-то сказал ординарцу, быстро покинувшему церковь. Вдруг выстрелы раздались совсем рядом.
Вбежал ординарец:
– Батько, красные! Полундра!
В дверях церкви сбоку показался силуэт:
– Стоять! Сопротивление бесполезно! Выходи по одному!
В ответ Махно пальнул из маузера. В помещении звуки раздались гулко и страшно, как взрывы.
В дверях выдвинулось дуло «максима», загрохотала пулемётная дробь. Пули впивались в иконы, в деревянное распятие. Рухнул священник, раскинув руки. Заползая в ниши, отстреливались махновцы. Сергей упал, увлекая за собой Полину.
Крик Махно:
– Сдаёмся!
Стрельба смолкла.
– В своих, в коммунистов стреляете! – загремел в храме голос Махно. Нестор встал во весь рост, подняв руку.
– Выходи по одному! – раздалось в ответ.
Ординарец батьки вдоль стены прокрался к дверям и бросил одну за другой две гранаты в дверной проём. Под взрывы и крики махновцы бросились из церкви, стреляя на ходу. Один из них ловко развернул пулемёт и под вопль Махно – «Жарь, Гаврюша!» – открыл стрельбу.
В опустевшем храме Полина, лежащая рядом с Сергеем, приподнялась, оглядываясь. Сергей не двигался. Она погладила его лицо и вдруг поняла: он без сознания. На груди его расплылось красное пятно. В углу рта появилась кровавая пена. Он хрипел.
Грохот боя, отдаляясь, смолк вдали. В церковь осторожно стали заходить тихие серые люди. Порой крестясь на простреленное распятие, они принялись выносить тела двух убитых и помогать раненым.
Сергей открыл глаза. Первое, что увидел, – лицо Полины. Влажным прохладным платком она легонько протирала его лоб, щёки. Сергея бил озноб. Всплывали в памяти обрывки воспоминаний: его куда-то везут на телеге… Провал… Полина в слезах наклонилась к нему, говорила что-то, вкус молока на губах… Провал…
…Сергей бредил. Из тьмы, как из небытия, возникали яркие картины.
Поток людей вливается в двери храма, увлекая его за собой. Поток движется быстро, неостановимо. Казалось бы, его не вместит никакое здание. Но он не ослабевает и даже как будто ускоряет свой ход.
Протиснувшись в давке через широко распахнутые ворота, оказываешься не в храме, а в келье, как бы тюремной камере.
Глухие стены каземата. Нет ни окон, ни дверей. Откуда-то сверху льётся свет. Из каменного колодца один лишь путь – вверх. Подъём труден. Камни влажны. Дыхание тяжкое. Порывисто стучит сердце. А вверху – прочная тюремная решётка. Там – небо, облака, птицы, ослепительное солнце. Словно от удара его лучей – падение в каменный колодец. Крик. Замирает сердце. Тьма.
Вокруг – ледяная пустыня. Тянется позёмка. Путь по заснеженным холмам, метель и сгущающийся мрак. Вдали мелькнул огонёк. Он приближается. Это лампада при входе в часовню. Небольшая дверь. Икона Богородицы с Младенцем.