Сергей читал, лёжа в кровати. Его лихорадило от этого пророчества (сказывалась, конечно, и телесная слабость). Он закрыл глаза и пытался понять, как удалось писателю заглянуть в будущее, разглядев через туманные дали десятилетий то, что теперь происходит с миром и Россией. Но мысли путались: слишком сильным было впечатление.
Он решил поделиться своими впечатлениями с Александром Осиповичем. Тот несколько охладил его пыл:
– Друг мой, как бывший марксист и убеждённый материалист я в пророчества не верю. Бывает предвидение, не спорю. Я как инженер обязан предвидеть результаты своего труда. Для этого существуют расчёты и опыт. Но так обстоят дела с машинами, механизмами. А люди – существа своевольные. Они порой выделывают такие кренделя, о которых и сами не догадывались.
– Согласен, мы обладаем свободой воли, у нас действует не только рассудок, но и подсознание. Многое зависит от конкретной ситуации… Всё это более или менее понятно. Однако общество – организм особый, и живёт он сотни, тысячи лет. Может быть, для него пророчества возможны? Как ещё можно объяснить верное предвидение Фёдора Михайловича? Это же не инженерный расчёт, а озарение. По крайней мере, я понимаю это так.
– Ах, друг мой, в молодости мы не только обсуждали, но и осуждали творчество Достоевского. Возмущали нас его «Бесы». Мы не вдумывались в глубинный смысл сего сочинения. Для нас, юных революционеров, это был пасквиль, направленный против нас. Сон Раскольникова мы считали бредом человека, разуверившегося в революционных идеях, пугающего народным восстанием. А в этих самых трихинах, наделённых волей и разума, мы подразумевали себя. Мы, народники, были поистине бациллами народного брожения.
– Как, вы были народником, как мой отец?.. Я как будто слышал про революционера Лукашевича. Того, кто сидел в Шлиссельбургской крепости… Значит, это были вы? Вот так сюрприз! Кто бы мог подумать!
– Он-то сидел действительно, Иосиф Дементьевич, за подготовку покушения на Александра III. А я ни на кого и не думал покушаться. Мы с ним даже не родственники. Народником я стал раньше него и даже отметился хождением в народ…
Александр Осипович хмыкнул, словно припомнил нечто веселое.
– Значит, вы всё-таки внесли свою лепту в русскую революцию. А что в этом, извините за вопрос, такого смешного?
– Да так, припомнил, как это было… Знаете ли, когда у нас в городе взяли власть большевики, кто-то из них решил, что я как революционер претерпел репрессии. Возможно, у них слились воедино два Лукашевича, и мне достались незаслуженные лавры сидельца Шлиссельбурга. Каюсь, друг мой, я воспользовался ситуацией и дипломатично промолчал. В результате мне были предоставлены некоторые льготы. Даже лишние комнаты не реквизировали.
Сергея все это не интересовало, да и разговор утомил. Он остался в убеждении, что Достоевскому неведомым наитием удалось предвидеть то, что сейчас происходит в мире и России. Но спорить на эту тему ему не хотелось. Откинулся на подушку, закрыл глаза:
– Вы меня извините, Александр Осипович, у меня глаза болят… Но я бы вас очень просил рассказать о том, что же было смешного в вашем хождении в народ… Мне всегда казалось, что это было нелёгкое и опасное дело, грозившее каторгой. После того, что я видел… В общем, у меня сложилось весьма нелестное впечатление о русском народе…
– Разный он, русский народ. Как всякий другой. Да и как его увидишь?.. Вот вы про общественный организм упомянули. Согласен, вполне допустимый образ. Но какая душа у этого организма? Мне это, признаться, непонятно. Это же не математическая задача нахождения среднего показателя. Если население свести к среднему, получится серая бесцветная личность. Такой, быть может, и в природе-то нет… Возможно, я рассуждаю примитивно… У меня, знаете ли, инженерный подход.
– Нет-нет, напротив, мысль интересная. Только мне сейчас трудно сообразить. Если вы не против, расскажите о своём весёлом хождении в народ.
Александр Осипович ещё раз усмехнулся:
– Нет, друг мой, история не столь уж занятная, хотя и поучительная. Она имеется в виде оттиска из журнала «Былое». Мои воспоминания были там опубликованы десять лет назад.
– И всё-таки прошу вас удовлетворить моё любопытство. Позже с вашего разрешения я воспользуюсь и печатными материалами. А пока я по большей части лежу с закрытыми глазами и пытаюсь, как говорится, предаваться праздным размышлениям о мировых проблемах, которые меня не касаются… На меня в своё время произвело сильное впечатление сочинение Жюля Мишле «Народ»… Впрочем, мне запомнились его слова из другой работы. Примерно такие: так называемые политические титаны кажутся большими потому, что они обманом взбираются на покорные плечи доброго гиганта – народа.
– Насчёт гиганта не спорю. А насчёт доброты можно и усомниться. Моё твёрдое убеждение: не существует такого единого, именно единого, организма, как народ. Всякий он, этот самый народ. Я ведь тоже к нему принадлежу. Кстати, приходилось мне и чернорабочим бывать. Так что нагляделся, наслышался много чего, не всё перескажешь.
– Какое ваше общее впечатление?
– Если народом считать крестьянство, то наш брат для них чужак.
– Не понимаю. Вы же пришли к ним как друзья.
– Вне всякого сомнения. Мы готовились к выходу в народ, как будто это была военная разведка в тылу врага. Предполагалась рекогносцировка во Владимирской, Костромской и Нижегородской губерниях. В конце зимы мы с Давидом Аитовым доехали из Петербурга по железной дороге до Клина. Оттуда пошли пешком через Дмитров. Каждый вечер приходилось проситься в избы на ночлег. Кто побогаче, сразу давали от ворот поворот, мол, «ходют тут всякие». Да и бедняки пускали с опаской. Первый же вопрос поставил в тупик: «Чьи будете?» Как будто ещё не отменили крепостного рабства. Я, признаться, стушевался. Аитов оказался более находчивым, а я предпочитал отмалчиваться. В общем, приходилось говорить, из какого уезда или какой волости мы родом. Возможно, кто-то понимал, что мы ряженые, но для него безобидные. Самые радостные минуты переживали мы по утрам, выходя из душной избы на простор и становясь самими собой, без напряжённого притворства. Было прохладно, но солнечно. Издали были видны светлые сельские церкви…
– Что же вы могли узнать? Какой прок в такой прогулке? Знакомство с простым народом?
– Ах, да, я не сказал. В Питере мы обучились кузнечному ремеслу. Нам следовало найти работу и некоторое время вживаться в деревенскую жизнь, слиться с народом. Но мы уже перешли во Владимирскую губернию, а на работу нас никто не брал. Почему? Кто-то нам на вопрос о работе откровенно ответил: мол, добрые люди, кто уходил на заработки, к Пасхе берут расчёт и возвращаются в свою деревню. Выходило, что мы смахивали на недобрых людей, может быть, на цыган. К тому же оба темноволосые. Хотя мы, признаться, старались, как могли, жить по-крестьянски. За несколько копеек нам давали чёрный хлеб и пустые щи. А мы привыкли употреблять мясо и рыбу. Вот и задумались: допустимо ли нам поесть хотя бы селёдку? Ходим много, а едим впроголодь. Решили устроить пир у большой дороги. В лавчонке купили пару сельдей. Мол, если уж продают их в сельской лавке – значит, и народ иногда их употребляет…
– Но вы хотя бы пробовали вести пропаганду?
– Мы быстро поняли: допусти хотя бы намёк на пропаганду, недолго нам довелось бы гулять на свободе. В нашей, что называется, искони крестьянской России мы пребывали как иноземцы. Обычаи, нравы, манера поведения, даже говор у нас был иной. Я уроженец Таврической губернии, родители католики. Давид – сын интеллигентного магометанина из Оренбурга. Мы даже не знали, как вести себя во время православной Пасхи. Решили переждать праздник в Москве… Так вот. Ожидая поезда в Александрове, вечером зашли в трактир. Потребовали обычным порядком «две пары чаю», вынули из своих узелков запас чёрного хлеба, принялись угощаться. За соседним столом громко разговаривали хозяин заведения и его работник. Мы переговаривались вполголоса. Эти двое стали поглядывать в нашу сторону. Мы расплатились за чай, но оставались в трактире; на дворе было холодно, шёл дождь. Хозяин и работник подсели к нам и начали что-то вроде допроса. Мол, «чьи мы», куда идём и «за каким случаем». Мы назвались слесарями, работавшими на фабрике в Киржаче, где никто из нас на самом деле не бывал. На вопрос, где у нас инструмент, Аитов ответил, что на фабриках инструмент хозяйский. Работник сказал хозяину: «Они, должно, и вправду мастера, только по другой части» – намекая на воровское дело. Подвыпивший работник обратился ко мне: «Если ты был в Киржаче, то сколько там церквей?» Ну, я ответил, что называется, с бацу: «Пять!» Работник провозгласил с торжеством: «Вот и видать, какие они мастера!.. Одна там всего церковь. Вы не то что в Киржаче, знать, и близко от него не были!» Он разгорячился и готов был броситься в драку. Хозяин внушительным тоном посоветовал нам выметаться, пока до полиции дело не дошло. Забрали мы свои котомки и палки и ушли. Я опасался, что за нами снарядят погоню. Но всё обошлось. Так-то вот…
Бесхитростный рассказ Александра Осиповича о «хождении в народ» произвёл на Сергея неожиданно сильное впечатление. Кто же такие революционеры? Какое они имеют отношение к народу? Есть ли у них право навязывать народу свою волю и свои принципы жизни? И что такое народ?
В крестьянской России народные массы жили обособленно от прочих тонких социальных слоёв. Слишком велика была многовековая пропасть между образованными горожанами и крестьянами. Даже «баре», подобные князю Петру Кропоткину, воспитанные при крепостном праве, были лучше знакомы с бытом и нравом «простого народа», чем большинство студентов, не считая немногих разночинцев.
Бунты подобны отдельным мелким очагам болезни. Мог объявиться крестьянский «царь» Емельян Пугачёв. Или разбойник Стенька Разин, ставший невольно народным вождём. Или Иван Болотников, создавший крестьянское войско. Но это были не более чем крупные бунты.