– Вообще-то, – замечает Хадсон, – ни один из них не смог бы поддержать эту беседу, даже если бы они слышали ее. У этих двоих больше мускулов, чем мозгов.
Это настолько далеко от истины, что я даже не даю себе труда оскорбиться. Вместо этого я подкалываю его, потому что могу… и потому что дразнить его так приятно, что невозможно удержаться от искушения.
– Тебе просто завидно, потому что у тебя самого этих самых мускулов нет вообще.
– Ага, именно этому я и завидую.
В его тоне проскальзывает нечто такое, что приводит меня в замешательство, но я не успеваю понять, что именно.
К тому же в этот самый момент Флинт говорит:
– Мне надо идти на урок. Позвони мне, когда надумаешь полетать и тебе понадобится моя помощь. Навыки полета понадобятся тебе для Лударес.
Я машу Флинту, затем подаюсь вперед, обхватываю талию Джексона и улыбаюсь ему, а он улыбается мне.
– Извини, что я не смогла встретиться с тобой в кафетерии. Мне пришлось пропустить завтрак, поскольку я так устала, что проснулась, когда до первого урока оставалось пятнадцать минут.
– Поэтому-то я и пришел сюда. Давай встретимся в библиотеке после изобразительного искусства. На обеде меня не будет, поскольку в это время мне придется писать внутрисеместровый экзамен, который я пропустил, но вечером мы могли бы вместе поискать информацию о том, как можно убить Неубиваемого Зверя.
– Как мило. Малышу Джекси хочется совместить приятное с полезным, – презрительно бросает Хадсон.
– Оставь своего брата в покое, – говорю я.
Джексон оглядывается на пустой коридор, к которому я обращаюсь, затем вопросительно смотрит на меня.
Я пожимаю плечами.
– Хадсон.
Джексон щурится и молча кивает. Что еще он может сделать?
Хадсон прислоняется к каменной стене рядом с огромным гобеленом, на котором изображена армия драконов, облаченных в металлические доспехи и парящих над небольшой деревней. Это одновременно и страшно и красиво, и я отмечаю про себя, что надо присмотреться к этой сцене повнимательнее, когда закончится урок.
– Может, ты на какое-то время отстанешь от моего брата? – говорит Хадсон. – От влюбленных взоров, которые вы бросаете друг на друга, меня просто тошнит.
– Я тебя умоляю. Чтобы испытывать тошноту, тебе нужно иметь тело.
Хадсон пожимает плечами.
– Вы двое так отвратительны, что меня тошнит и без него.
Не желая втягиваться в еще один спор с Хадсоном, я опять перевожу взгляд на Джексона и вижу, что он хмуро смотрит на меня.
– Прости, – смущенно говорю я. – Твой брат очень любит трепать языком.
– Это еще слабо сказано, – кивнув, соглашается Джексон.
– Да, кстати, я хотела спросить тебя… почему у Хадсона есть британский акцент, а у тебя нет?
Джексон пожимает плечами.
– Наши родители британцы.
Я ожидаю, что он скажет что-то еще, но он молчит. Что говорит о многом. Я даже представить себе не могу, каково это – так мало общаться с родителями, чтобы даже не перенять их акцент. От этой мысли у меня щемит сердце.
– Ну конечно. Нам всем нужно проникнуться сочувствием к мальчику, который не был воспитан двумя самыми эгоцентричными людьми на планете, – язвит Хадсон.
Я не снисхожу до него и вместо этого меняю тему разговора с Джексоном.
– Я с удовольствием встречусь с тобой в библиотеке, когда приду из изостудии. Тебя устроит шесть часов?
Он кивает.
– Вполне. – Но когда он наклоняется, чтобы поцеловать меня, Хадсон издает звук, будто его рвет, и звук этот так мерзок, что я не могу целоваться.
Я опускаю голову, и Джексон вздыхает, но ничего не говорит. А только целует меня в макушку.
– В шесть.
– Да.
Я смотрю ему вслед и, едва он скрывается за поворотом, набрасываюсь на Хадсона:
– Неужели тебе обязательно было делать вид, будто ты блюешь?
Он с истинно британской надменностью роняет:
– Конечно.
– Неужели ты сам не понимаешь, насколько ты смешон?
Хадсон смотрит на меня с таким видом, будто не знает, что на это сказать – и даже как к этому отнестись. Он одновременно задет, изумлен и заинтригован.
– Это что-то новенькое. Раньше никто так обо мне не говорил.
– Это, наверное, потому, что они тебя плохо знали.
Я ожидаю едкого ответа, но вместо этого он задумчиво молчит. И, в конце концов, бормочет:
– Возможно, ты права.
Не знаю, что тут можно сказать, и думаю, этого не знает и он, потому что молчание затягивается – пауза самая длинная за все время нашего общения, не считая тех периодов, когда кто-то из нас спал.
Я разворачиваюсь и вхожу в класс, а Хадсон продолжает стоять, прислонившись к стене.
Что-то подсказывает мне, что физика полетов – это не мое, и я подыскиваю себе место в самом заднем ряду. Я ожидаю, что ко мне присоединится и Хадсон, но он в кои-то веки решает оставить меня в покое.
Жаль.
Глава 40. Безопасность – это так старомодно
– Тебе обязательно надо участвовать. – Урок уже почти закончен, так что голос Хадсона ошарашивает меня. – Кстати, спасибо, что ты оставила местечко и для меня.
Я сижу на галерке, потому что совсем не хочу привлекать к себе внимание на уроке по предмету, в изучении которого я отстала на два месяца – а вовсе не потому, что по обе стороны от меня есть пустые места.
– Участвовать? В чем? – бормочу я, но меня совсем не интересует его ответ. Я слишком занята ведением конспекта лекции, хотя все это так непонятно, что он мог бы с тем же успехом говорить на каком-нибудь незнакомом языке.
– В играх Лударес. Хотя, по правде говоря, это просто предлог для того, чтобы все могли беспрепятственно пытаться убить друг друга, творя всякие опасные штуки. – Он поднимает брови. – Здесь, в Кэтмире, это самый популярный день в году. Особенно среди тех, кто меняет обличья.
– Ну, если ты ставишь вопрос таким образом, то поучаствовать в этих играх захочет любой. Ведь безопасность – это так старомодно.
Он смеется.
– Вот именно.
Я пытаюсь снова прислушаться к лекции мистера Маркеса, но я уже совсем потеряла нить, так что я решаю просто сделать несколько фотографий записей на доске вместо того, чтобы действительно пытаться их расшифровать. Если позднее я не смогу разобраться в них сама, то попрошу помощи у Флинта.
– Или ты могла бы попросить помощи у меня, – с легким сарказмом говорит Хадсон. – Может, я и, – он показывает пальцами кавычки, – «психопат», но я психопат, у которого девяносто восемь баллов по физике полетов.
– Ты изучал этот предмет? Зачем? Ты тоже умеешь летать – как Джексон?
– Тебя послушать – так он прямо Супермен. – Хадсон закатывает глаза. – На самом деле он не умеет летать.
– Ты понимаешь, что я имею в виду, – я машу рукой. – Что бы это ни было… Если, по-твоему, это не полеты, то что?
– Это телекинез. Он не летает, а парит. Как дирижабль.
Я невольно смеюсь. Вообще-то это сравнение ужасно, но вместе с тем забавно представлять себе, как Джексон парит над стадионами во время главных спортивных соревнований, подобно дирижаблю.
– Славная картинка, не так ли? – На лице Хадсона появляется хитрая улыбка.
– Не славная, а нелепая, и ты сам это знаешь. Твой брат невероятен.
– Опять ты за свое.
Звенит звонок, и я, оборвав разговор, собираю вещи в рюкзак и выхожу в коридор. Сейчас время обеда, и в обычных обстоятельствах я бы пошла искать Мэйси, чтобы вместе перекусить, но сейчас мне совсем не улыбается идти в кафетерий.
Все пялятся на меня. Оценивают меня. И находят недостойной. К тому же, если так пойдет и дальше, мне, возможно, придется остаться в последнем классе на второй год.
Все это жесть. Просто жесть. Может, лучше покончить со всем этим раз и навсегда? Может, просто пойти в кафетерий, встать на стол и объявить всем, что в возвращении Хадсона виновата я? И, кстати, слухи не врут – из меня получается офигительная статуя.
Может, лучше положить этому конец сразу – сорвать пластырь, и все? Но я так устала, и все случившееся давит на меня таким тяжелым грузом, что у меня появляется чувство, будто я вот-вот рухну.
Я в нерешительности стою в коридоре, гляжу в глаза Хадсону и вижу, что он тоже не знает, что мне надо делать. Я шатаюсь, затем, встряхнувшись, отворачиваюсь от него и иду в другую сторону.
Купив в автомате пачку крекеров на арахисовом масле, я направляюсь в изостудию, чтобы продолжить работу над картиной и наверстать пропущенное за последние дни. Надеюсь, что, поработав несколько лишних часов, я к тому же смогу избавиться от унылого настроения.
Вторая половина дня проходит без особых событий, если не считать непрестанной болтовни Хадсона. У него есть мнение по любому вопросу – даже о тех вещах, о которых иметь мнение не может ни один нормальный человек.
Он считает, что преподавательница изобразительного искусства похожа на фламинго в своем ярко-розовом платье. И, хотя он прав, представляя себе эту картину, я с трудом могу сосредоточиться на том, что она говорит.
Он убежден, что произведения Т. С. Элиота[15] не должны изучаться в рамках курса английской литературы, поскольку он родился в Миссури – я битый час слушаю филиппику на эту тему.
А сейчас… сейчас он выступает по поводу того, как я смешиваю черную краску.
– Я нахожусь в твоей голове, так что знаю, что ты не слепая, Грейс. Как же ты можешь считать, что это подходящий оттенок черного?
Я смотрю на этот цвет и прибавляю к черной краске чуточку синей. Отчасти потому, что я так хочу, а отчасти потому, что это наверняка возмутит Хадсона еще больше. После последних четырех часов с ним мне чертовски хочется его разозлить. Я ему отплачу.
– Это выглядит изысканно, и мне это нравится. – Я делаю небольшой мазок, но получается не совсем то, чего я хочу, и я добавляю еще капельку темно-синей краски.