Хадсон всплескивает руками.
– Сдаюсь. Ты несносна.
К счастью, теперь в изостудии я одна, а значит, мне можно не беспокоиться о том, что могут подумать другие о моей беседе с пустым табуретом.
– Это я несносна? Это же ты устраиваешь истерику по поводу моей картины.
– Я не устраиваю истерику. – Я вижу, что он задет – из-за этого в его голосе снова очень явственно чувствуется британский акцент. Он вытягивает ноги и говорит: – Я всего лишь пытаюсь высказать пожелания, основанные на моем богатом опыте по части искусствоведения.
– Ну вот, опять двадцать пять. – Я закатываю глаза. – Если ты снова начнешь говорить о том, какой ты старый…
– Я не старый! Я старше. Вампиры бессмертны, если ты забыла, так что о нашем возрасте нельзя судить так же, как о возрасте обыкновенных людей.
– По-моему, это отмазка, чтобы не признавать того факта, что ты стар, как грязь. – Я знаю, что дразню медведя, знаю, что, в конце концов, он попытается оторвать мне голову, если я не прекращу, но ничего не могу с собой поделать. Он это заслужил после всего того, что натворил.
Хадсон с самого начала имел преимущество в большей части наших споров, и теперь, когда я обнаружила, как можно его доставать, я не могу удержаться от искушения понемногу капать ему на мозги. Возможно, это и делает меня ужасной, но последние четыре месяца в моей голове сидит психопат, так что, надо думать, не только я виновата в том, что у меня испортился характер.
– Знаешь что? Делай, что хочешь, с этим твоим черным цветом. В конце концов, то, что он тусклый и испортит твою картину – это твоя проблема, и…
– Извини, не мог бы ты повторить это немного погромче? – Я прикладываю руку к уху, как будто плохо его слышу.
– Я сказал, что этот оттенок тусклый.
– Нет, не это. Я о той части, где ты сказал, что это моя картина. Моя. Ты можешь это повторить?
– Ну и пожалуйста, – фыркает он. – Я просто хотел помочь.
– Да, знаю. Почему вы, парни, вечно хотите помочь – даже когда вас никто об этом не просит?
– Делай, как знаешь, – отвечает он, и, когда замолкает, я начинаю думать, что, возможно, зашла слишком далеко. Но, украдкой бросив взгляд на его лицо, вижу, что он, как и я, с трудом сдерживает улыбку. Что, конечно же, нелепо. Мне очень хочется выдворить его из моей головы, но должна признать, что теперь, когда он больше не может завладевать моим телом, споры с ним – это даже приятно.
Думая об этом, я беру самый темный красный оттенок и добавляю его к смеси черной и синей красок на моем холсте. И начинаю ждать взрыва.
Через пять секунд – на четыре секунды позже, чем я ожидала, – Хадсон верещит:
– Ты что, разыгрываешь меня? – И я понимаю, что попала не в бровь, а в глаз. Выбила еще одно очко.
Разумеется, счет сейчас представляет собой что-то вроде Грейс: 7, Хадсон: 7 миллионов, но это пустяки.
Однако тут я вспоминаю, что мне надо задать ему вопрос.
– Да, кстати, я все хотела тебя спросить. Теперь, когда мы работаем над тем, как извлечь тебя из моей головы… Куда ты положил верхний клык человековолка и атаме?
– На верхнюю полку твоего шкафа. Пакет справа.
– Но почему именно туда?
– Потому что я не хотел, чтобы ты наткнулась на них и слетела с катушек до того, как узнаешь, откуда они там взялись.
– Это ты правильно сделал, – нехотя признаю я.
Я продолжаю писать, не обращая внимания на возражения Хадсона. Я еще не знаю, что именно я хочу изобразить, но меня прямо-таки тянет перенести это на холст. Может, это воспоминание о тех четырех месяцах, которые я провела в обличье горгульи, что-то важное, чего я не помню? А может, я просто принимаю желаемое за действительное и так отчаянно желаю получить доступ к этому куску моей жизни, что вижу добрые знаки даже там, где их нет.
Что, у тебя глюки, Грейс? Да, глюки. – Я отхожу назад и смотрю на дело своих рук.
Я закончила писать фон и, глядя на него, испытываю странное чувство, потому что он выглядит необычно, но хорошо – нечто внутри меня шепчет, что он удался.
И Хадсон тут ни при чем. Дело в чем-то более глубоком, в чем-то первородном, и я продолжаю надеяться, что смогу разблокировать в себе и все остальное.
Я счищаю с кисти черную краску и думаю о том, что надо будет добавить к картине позднее, когда на мой телефон приходит сообщение. Мои руки испачканы краской, и я думаю, что, может, не стоит читать его сейчас, но в последний момент все-таки решаю прочесть.
И резко вбираю в себя воздух, когда вижу, что это сообщение от Джексона – и что я уже почти на полтора часа опоздала на нашу встречу.
Глава 41. Оказывается, дьявол носит «Армани»
От Джексона пришло несколько сообщений – те, которые были отправлены в шесть тридцать, те, которые пришли в семь, и наконец те, которые он прислал только что.
Джексон: Опаздываешь? Я сижу за столом в задней части библиотеки.
Джексон: Что бывает, если у вампира неправильный прикус?
Джексон: На шее укушенного остаются следы от брекетов.
Джексон: Извини, я не мог удержаться от искушения.
Джексон: Как ты? Не заснула?
Джексон: Не знаю, заснула ты или заработалась, но я тут нашел кое-что интересное.
Джексон: Напиши мне, когда появится возможность, чтобы я знал, что ты в порядке.
Джексон: Скучаю по тебе.
Какой кошмар. Я поверить не могу, что забыла о нашей встрече. Мне весь день хотелось поскорее увидеть его, но затем я так увлеклась своей картиной, что это совершенно вылетело у меня из головы. Я говорю себе, что это из-за того, что мой мозг перегружен и мне совсем не хочется тратить время на поиски способа убить Неубиваемого Зверя и не погибнуть. Справедливости ради надо сказать, что это кажется вполне допустимым объяснением, но мне все равно паршиво при мысли о том, что я обещала прийти, но не пришла.
– Мой младший братец наверняка переживет, что ты продинамила его, – говорит Хадсон, и в его голосе звучит раздражение, которого в нем не было еще каких-то несколько минут назад. – Тебе надо продолжить работу, ведь сейчас ты в ударе.
– Несмотря на то, что я выбрала не тот оттенок черного? – машинально бормочу я, торопливо набирая ответ Джексону, в котором извиняюсь и пишу, что сейчас приду.
– Извини, что я так привередлив, но черный цвет от «Армани» весьма специфичен. – Вид у него при этом такой, будто он только что съел лимон.
Я сую телефон в рюкзак и начинаю убирать за собой, стараясь вычистить все так быстро, как только могу. Но получается не очень-то быстро из-за того, что я столько раз мешала краски.
– С чего ты вообще взял, что я думала о том черном цвете, который используется в бренде «Армани»?
– Извини, я просто… – Впервые за время моего знакомства с ним он совершенно сбит с толку. Как будто он одновременно сказал и недостаточно и слишком много. Я едва не спрашиваю его, что не так, но потом вспоминаю, что мы с ним не друзья, что он просто парень, засевший у меня в мозгу, и притом не очень-то приятный, и что я в общем-то ничего ему не должна.
Надо ускориться, пока Джексон не ушел из библиотеки. Я ожидаю, что Хадсон будет язвить – ведь это его любимое занятие, – но после моего замечания про «Армани» он, как ни странно, молчит. Я этому рада, поскольку это дает мне возможность целиком сосредоточиться на уборке красок и промывании кистей.
Я уже почти закончила, когда дверь изостудии вдруг распахивается, словно от порыва ветра. В класс врывается холодный воздух, я резко поворачиваюсь, гадая, какая опасность меня ждет, и вижу Джексона, который стоит передо мной с чуть заметной улыбкой на лице и странными искрами в глазах.
– Прости, прости! – говорю я и бросаюсь к нему, пока он захлопывает за собой дверь. – Я так отдалась работе, что забыла обо всем. Я не хотела…
– Да ладно, не бери в голову. – Он окидывает меня взглядом, видит мой заляпанный красками передник, и его улыбка становится шире. – Мне нравится, как ты выглядишь.
Я тоже оглядываю его и вижу поношенные джинсы и черную дизайнерскую футболку.
– Это взаимно.
– В самом деле? – Он обнимает меня, и я чувствую тепло внутри – одновременно возбуждающее, успокаивающее и радостное. – Я рада это слышать.
– От тебя так хорошо пахнет, – говорю я ему, на несколько долгих секунд уткнувшись лицом в изгиб между его шеей и плечом.
– Это тоже взаимно. – Он проводит клыком по чувствительному участку кожи под моим ухом. – Очень, очень взаимно.
– Скажи мне, что ты это не всерьез, – зевнув, говорит Хадсон. – Скажи, что это еще не кульминация вашей искрометной беседы.
– Почему бы тебе не вздремнуть? – шиплю я на него, отстраняясь от Джексона.
– Ты готова идти? – спрашивает он.
– Да, сейчас, вот только закончу убирать принадлежности. – Я снимаю передник, кладу его в шкафчик, затем ставлю на место оставшиеся баночки с краской.
Пять минут спустя мы уже идем по туннелям – которые совсем не кажутся мне страшными, когда Джексон шагает рядом, рассказывая о том, что ему удалось обнаружить в магических базах данных.
– Я потратил большую часть последних полутора часов, ища информацию о том, что собой представляет Неубиваемый Зверь, – говорит он, когда мы добираемся до круглого зала с куполообразным потолком и громадной люстрой из человеческих костей. – За последние несколько сотен лет набралось столько описаний, что можно подумать, будто это не реальное чудище, а сказочное. И сведения о том, что нас ждет, когда мы доберемся до него, добыть очень нелегко. Ясно только одно: мало кто остается жив после встречи с ним – а те, кому это удается, описывают его по-разному.
– А в их описаниях есть что-то общее? – спрашиваю я, стараясь сосредоточить все свое внимание на этом разговоре, а не на том, что сейчас мы проходим неподалеку от того подземного зала, где бывшая девушка Хадсона пыталась убить Джексона и меня. – Ну, кроме того, что в конце каждой такой истории все погибают?