Истинный характер северных американцев есть пошлость. Она обнаруживается у них во всех формах в области нравственной, интеллектуальной, эстетической и в сфере общественной деятельности, не только в частной, но и общественной жизни. Пошлость никогда не покидает янки, где бы он ни был. Можно сказать о ней то же, что сказал Цицерон о науке: она сопровождает его и дома, и на улице, и ночует с ним, и путешествует. Вследствие этого американец составляет крайнюю противоположность англичанину, который стремится быть благородным во всех отношениях. Оттого англичане так насмешливо смотрят на янки. Американцы – это настоящие плебеи. Причина этому отчасти республиканское устройство; отчасти то, что теперешнее население Северной Америки образовалось из колонии ссыльных, эмигрантов и всякого сброда; отчасти, наконец, климат.
Немцев упрекают за то, что они подражали французам и англичанам, но забывают, что это самое умное, что они, как нация, могли сделать, потому что собственными силами они не произвели бы ничего дельного и хорошего.
В этике предметом исследования и единственно реальным объектом служит воля, настроение. Поэтому сильное желание совершить несправедливость, с нравственной точки зрения, все равно, что действительно совершить несправедливость, потому что только внешняя сила может удержать человека от исполнения твердо принятого решения.
«Люди всегда рады смеяться, и те, кто смеются благодаря нам, всегда будут на нашей стороне»
Точно также и решение совершить доброе дело – решение, задержанное внешними обстоятельствами, – равносильно совершённому делу. В этике имеет значение то, что желательно, а не то, что случилось: успех может зависеть от случая, но нравственное значение самого дела от этого не изменяется. Для этики внешний мир и события его имеют лишь то значение, что они служат определениями воли. Для государства, напротив, воля сама по себе не имеет значения, для него важно само деяние или покушение.
В области мысли мы видим господство нелепостей и абсурдов; в искусстве – то же самое: истинно прекрасное встречается очень редко и еще реже оценивается по достоинству; везде оно вытесняется плоским, безвкусным и манерным. В делах и действиях людей, опять таки, бывает то же самое. «Большинство людей злы» – говорит Биас[56]. Добродетель в нашем мире – чужеземка. Безграничный эгоизм, лукавство, злоба господствуют всюду. Несправедливо поэтому внушать юношеству ложные понятия о людях. Впоследствии оно может прийти к тому убеждению, что наставники были первые обманщики, с которыми пришлось иметь дело. Стремление усовершенствовать воспитанника, убеждая его, что люди добры, будет бесполезно. Лучше сказать ему: большинство людей мерзки, но ты – будь добрым, тогда, по крайней мере, он будет знать, с кем имеет дело; и когда он вступит в жизнь, то не испытает горьких разочарований.
При выборе решения, кроме столкновения отвлеченных мотивов, возможна еще борьба между наглядным и отвлеченным мотивом. А именно: когда присутствие какого-нибудь предмета возбуждает желание или гнев, решение может быть задержано противоположным мотивом, который получается волею от разума абстрактно[57]. В этой борьбе преимущество находится на стороне наглядного мотива, который по форме своей, то есть по наглядности познания, доступнее воле, чем отвлеченное мышление. Поэтому все наглядное ближе к нам и действует на нас сильнее, непосредственнее, чем отвлеченная мысль. Когда наглядный мотив побеждает отвлеченный, то это следует приписать не столько материальной стороне, сколько форме наглядного мотива. То, что так происходит, не совсем собственное деяние, но скорее действие аффекта, то есть действие извне, воздействие наглядного представления. Достоверным свидетельством о качестве индивидуальной воли может быть лишь такое дело, которое совершено было после обсуждения чисто отвлеченных мотивов, следовательно – при полном обладании разумом или, как говорят, в полном уме и здравой памяти. Такой поступок есть признак умопостигаемого характера[58]. Напротив, поступок, сделанный вследствие перевеса наглядного мотива над отвлеченным или чувства над убеждением, есть действие аффекта, и по этому поступку нельзя судить о качестве воли. Здесь виновата не воля, а виноват разум, отвлеченные представления которого так слабы, что не могли удержаться в сознании и вытеснить оттуда наглядное представление. Вот почему такие поступки извиняются тем, что они делаются под влиянием аффекта, в вихре страсти, в гневе, необдуманно, опрометчиво, словно в это время разум, уставши, скрылся мгновенно с поля битвы. В таких поступках склонны видеть скорее недостаток познавательной способности, чем воли. Именно потому, что наглядное действует на волю непосредственнее, чем отвлеченная мысль, было бы целесообразно в случае великого искушения вооружить разум каким-нибудь наглядным представлением, которое заменило бы собою холодное понятие. Один итальянец во время пытки от времени до времени произносил «Я вижу тебя!», представляя себе образ виселицы, и благодаря этому остался твердым. Чтобы устоять против искушений сладострастия, нужно почаще посещать венерическое отделение любой больницы.
При страсти мотив побуждает волю своим материалом, содержанием, при аффекте – формою, наглядностью своего присутствия, непосредственною действительностью. Хотя аффект, очевидно, выступает из воли, наступая вслед за сильным возбуждением ее, но местопребывание его находится не исключительно только в воле; притом влияние его на последнюю только посредственное и внешнее, ибо аффект, как мы видели, возникает вследствие временного помрачения мысли, то есть разума.
«Заботы и страсти совершенно подавляют свободную деятельность интеллекта»
Человек в состоянии аффекта делает то, чего он не мог бы сделать в силу решения. Таким образом, все дело, собственно, в познавании, а не в воле. Поэтому поступок, сделанный под влиянием аффекта, не совсем приписывается воле, не совсем рассматривается как наше дело. Убийство, совершенное в припадке бешеного гнева, некоторыми законодательствами, например английским, не наказуется, поскольку рассматривается как непроизвольное деяние. Страсть, напротив, коренится совершенно в воле. Она продолжается довольно долго. Соответствующие ей мотивы во всякое время подчиняют себе волю, все равно, обдуманны ли они заранее, или же явились внезапно. Поэтому поступки, совершаемые в состоянии страсти, прямо следует приписать воле, так как они суть признаки умопостигаемого характера.
Так как воля не подчинена времени, то угрызения совести не излечиваются временем, как другие страдания. Злодейство угнетает совесть по прошествии многих лет так же мучительно, как непосредственно после совершения его.
Глупые люди большею частью бывают злы по той же причине, почему бывают злы уроды и вообще безобразные люди. С другой стороны, гений и святость родственны между собой. Как бы ни был прост святой, все-таки в нем заметны черты гения; и наоборот, как бы ни был испорчен характер гения, все-таки в нем часто сказывается возвышенное настроение, близкое к святости.
Источником лжи всегда бывает желание распространить господство своей воли над другими или отрицать чужую волю, чтобы утвердить собственную; следовательно, ложь, как таковая, вытекает из несправедливости, недоброжелательности и злобы. Этим объясняется, почему правдивость, искренность, откровенность, прямота признаются и ценятся как похвальные и благородные качества, так как человек, обнаруживающий эти качества, не сделает несправедливости, жестокости и потому не нуждается в притворстве. Кто откровенен, тот не замыслит худого.
При неожиданной потере мы обыкновенно разбираем задним числом те случайности и непредвиденные обстоятельства, от которых зависела потеря. Вместо позднего сожаления гораздо лучше искать утешения в той мысли, что все, чем мы владеем, случайно и скоропреходяще.
Мы кажемся смешными, когда относимся слишком серьезно к настоящей действительности, придавая всему несоответственное значение. Очень умные люди, которые насмешливо относятся к мелочам обыденной жизни, свободны от этого недостатка.
Я должен признаться, что вид всякого животного доставляет мне большое удовольствие, особенно вид собаки и всех свободных животных – птиц, насекомых и прочих. Напротив, вид людей вообще почти всегда вызывает у меня решительное отвращение. Человек, за весьма редкими исключениями, представляет самую худшую карикатуру. На каждом шагу мы видим физическое уродство, выражение низких страстей и низменных стремлений, следы безумия и умственного развращения. Наконец, вид человека большою частью бывает грязный и неряшливый вследствие гадких привычек. Я всегда отворачиваюсь от людей и убегаю к растениям и животным. Как угодно, но воля на высшей ступени своего воплощения – в человеке – избрала себе не совсем красивое выражение. Белый цвет кожи сам по себе есть противоестественное явление, не говоря уже об одежде – этой печальной необходимости севера, которая есть полное уродство.
Ничто так не делает нас любезными, как сознание собственного достоинства. При нем нам не страшно презрение. Даже если заметим что-нибудь в этом роде по отношению к нам, мы не станем обижаться, так как вполне уверены, что виню тому только ограниченность презирающего.
Есть три рода умов. Одни не в состоянии мыслить иначе, как под руководством образцов; они повторяют только чужие мысли. Часто они скрывают это под маской мнимой оригинальности, которая, однако, не идет дальше изложения. Комично при этом выходит, когда такой подражатель с важностью обходит те самые пункты какого-нибудь вопроса, которых не решался затрагивать образец, или когда ученик наивно делает те же ошибки, которые сделал учитель. К другому роду принадлежат умы, лишенные способности правильного суждения; они стараются быть самостоятельными, но создают всегда что-то чудовищное и нелепое. Это люди, о которых говорят с насмешкой, что они дошли до всего собственным умом. Наконец, к третьему роду принадлежат самостоятельные, глубокие и оригинальные умы; они так редко встречаются, что их можно смело считать исключениями.