«Дорогой раздал листки пьяным. Хорошо поговорил. Страшный вид разврата вина и табаку».
Через неделю:
«На конке дал книжечки, поговорил – и на душе хорошо».
И даже в 1910‐м, в последний год жизни, пишет:
«Я даю понемногу, по 5, 10 копеек прихожим бродягам, которых так много, и всегда, когда успею, вступаю в разговор о пьянстве и уговариваю не пить, не курить, и если грамотный, даю об этом книжечки».
Самая большая статья на больную тему вышла в январе 1891 года. «Для чего люди одурманиваются?» – спрашивает Толстой у себя и всего человечества. Человечество тупо молчит – решайте сами, Лев Николаевич. И Лев Николаевич решает:
«Грех опьянения состоит в том, что человек, вместо того чтобы все силы своего внимания употребить на то, чтобы устранить все то, что может затуманить его сознание, открывающее ему смысл его истинной жизни, старается, напротив, ослабить и затемнить это сознание внешними средствами возбуждения».
Люди «одурманиваются», считает Толстой, чтобы забыться, чтобы избавиться от вечного недовольства жизнью, чтобы заглушить голос совести. И как ни сопротивляйся, Лев Николаевич – прав.
Но и Толстой, конечно, не без греха. В юности он был настоящим кутилой и даже прожигателем жизни. От карточных долгов и столичного разврата он убежал служить на Кавказ, но от себя не убежишь.
Вот запись из дневника за 1856 год, незадолго до того, как 28-летний писатель оставит службу:
«Поехали в Павловск. Отвратительно. Девки, глупая музыка, девки, искусственный соловей, девки, жара, папиросный дым, девки, водка, сыр, неистовые крики, девки, девки, девки!»
Ну вот такой примерно образ жизни. Другой бы отрывался до конца, а Лев Николаевич всячески сопротивлялся, придумывал правила и послушания, ругал себя, говорил, что для людей его породы есть только два варианта: величие и ничтожество. Вот к величию и стремился. К величию, абсолютному и неоспоримому, пришел.
Несмотря на лютую трезвость хозяина, в доме Толстых подавали к столу самодельные настойки, сотерн (французское десертное вино), белый портвейн, а в поваренной книге Софьи Андреевны сохранился рецепт браги, рассчитанный аж на 40 бутылок.
Сейчас приготовить этот напиток решится только безумец, но и у безумца вряд ли получится. Где ему взять 15 фунтов ячного солода, 5 фунтов солода пшеничного, 5 фунтов ржаной муки, фунт гречневой муки, да еще и хмеля полфунта. А из посуды потребуется как минимум: корчага, спустник, ушат, мутовка. Варить в печи, настаивать в погребе. И я как-то совершенно не верю, что Лев Николаевич мог устоять перед этой трудной в приготовлении брагой.
У Ивана Бунина в воспоминаниях записан исторический анекдот:
«Однажды я захотел подольститься ко Льву Николаевичу и завел разговор о трезвом образе жизни. Вот всюду возникают теперь эти общества трезвости… Он сдвинул брови: “Какие общества?” – “Общества трезвости…” – “То есть это когда собираются, чтобы водки не пить? Вздор. Чтобы не пить, незачем собираться. А уж если собираться, то надо пить!”»
Вот так вот пытаются очернить великого писателя. А лучше бы разок-другой перечитали «Пора опомниться!». Сели бы, задумались. Выучили бы наизусть «Зачем люди одурманиваются?». Посмотрели бы на себя в зеркало, потом в небо. Вылили бы бутылку вина в унитаз. Взялись бы за «Войну и мир».
Чехов
Кстати, с Буниным связана еще одна история, в правдивость которой я наивно верил.
Бунин якобы написал Чехову письмо, где жаловался на жизнь, болел за судьбу родины, говорил о тоске и даже самоубийстве. На что Антон Павлович ответил: «А вы поменьше водки пейте». Остроумно, смешно, но на самом деле этого не было.
Бунин писал про Чехова:
«К «высоким» словам чувствовал ненависть. Замечательное место есть в одних воспоминаниях о нем: «Однажды я пожаловался Антону Павловичу: «Антон Павлович, что мне делать? Меня рефлексия заела!» И Антон Павлович ответил мне: «А вы поменьше водки пейте».
То есть не Бунин жаловался, а кто-то другой. Не Бунин дурак-алкоголик, а другой. Возможно, это был писатель Борис Лазаревский, по крайней мере, в его воспоминаниях есть что-то похожее.
«После обеда мы подошли к борту. Чехов стал расспрашивать меня, как я распределяю свой день и пью ли водку.
– Берегите, берегите здоровье и не пейте каждый день водки. Ничто не тормозит так работы писателя, как водка, а вы только начинаете…
– Да я и не пью водки. Меня заедает другое – это вечный самоанализ. Благодаря ему бывали отравлены лучшие моменты…
– Отучайтесь от этого, отучайтесь. Это ужасная вещь».
Вот такие советы дает Антон Павлович молодым писателям. Не пить каждый день водки и отучаться от самоанализа. Кто-нибудь впечатлительный послушает его и вовсе перестанет писать.
Но как же это – совсем исключить водку? А что тогда делать с чеховским же афоризмом «Если человек не пьет и не курит, то поневоле задумаешься, а не сволочь ли он»? Да и сам Антон Павлович абсолютным трезвенником не был. Ну возьмем хотя бы письма:
29 июля 1877 года. Таганрог. М.М. Чехову.
«Одно только досадно: я не был на свадьбе и не пил с тобой, как в Москве. А я люблю всевозможные гульбища, русские гульбища, сопряженные с плясками, с танцами, с винопийством».
Или вот:
10 мая 1885 года. Бабкино. М.П. Чехову.
«Водворившись, я убрал свои чемоданы и сел жевать. Выпил водочки, винца и… так, знаешь, весело было глядеть в окно на темневшие деревья, на реку…»
Водочки, винца – это уже немало. Это даже почти неинтеллигентно. Можно было обойтись чем-то одним. Конечно, алкоголиком Чехов никогда не был. Наверное, потому «винопийство» его всегда легкое, совершенно необязательное и нестрашное.
«Что может быть приятнее, как выпить после ужина на террасе по стаканчику вина!» – фраза из одного чеховского письма. И тут мне начинает казаться, что алкоголь, а именно стаканчик вина на террасе, да после ужина – пожалуй, лучшее, что придумало человечество.
Лучшее и вечно актуальное.
Или вот из письма Н.А. Лейкину. Это октябрь 1886 года, когда писатель уже болел чахоткой.
«На моей совести три греха, которые не дают мне покоя: 1) курю, 2) иногда пью, 3) не знаю языков. Ввиду здоровья 1-й и 2-й пункты давно уж пора похерить».
Естественно, при чахотке алкоголь категорически не рекомендован. Диета, моцион, курорты, ну разве что стаканчик другой кумыса себе можно позволить. В XIX веке этот напиток считали чуть ли не панацеей. Но кто его захочет, этого кумыса, даже если и спирта в нем – 4 градуса.
В 1888 году, когда уже началось кровохарканье, Чехов пишет Плещееву:
«…я отвечаю обещанием угостить Вас отличнейшим Донским, когда мы будем ехать летом по Волге. К несчастью, Короленко не пьет, а не уметь пить в дороге, когда светит луна и из воды выглядывают крокодилы, так же неудобно, как не уметь читать. Вино и музыка всегда для меня были отличнейшим штопором. Когда-нибудь в дороге в моей душе или в голове сидела пробка, для меня было достаточно выпить стаканчик вина, чтобы я почувствовал у себя крылья и отсутствие пробки».
Книга моя Чехову вряд ли бы понравилась. Так он был недоволен рассказом некого Кулакова, который «дебютировал с пьянства».
«Описывать пьянство ради пьяных словечек – есть своего рода цинизм, – просил передать Антон Павлович Кулакову, – нет ничего легче, как выезжать на пьяных». Хотя у самого Чехова, особенно в ранних коротких рассказах, тема эта раскрыта подробно, тонко и с любовью.
В 1880 году написан рассказ «Перед свадьбой». Там девица Подзатылкина объявлена невестой, а перед этим, во время сговора, в самом начале рассказа, «выпито было две бутылки ланинского шампанского, полтора ведра водки; барышни выпили бутылку лафита». Ланинское – тогдашний дешевенький аналог шампанского, сладенькая шипучка, выпускаемая купцом Ланиным. Лафит – популярное тогда красное французское вино.
Опять же, рассказ «Как я в законный брак вступил» начинается с фразы «Когда пунш был выпит…». «Подай, голубчик, холодненькой закусочки… Ну и… водочки… (надгробная эпитафия)» – эпиграф к «Добродетельному кабатчику». Рассказ «Женщина с точки зрения пьяницы», рассказ «Шампанское».
Публицист Олег Алифанов высчитал, что с 1880 по 1883 год в 76 % произведений Чехов упоминает алкоголь в той или иной форме. Алифанов же выбрал из рассказа «Он и она» все наши любимые словечки и получилось вот что:
«пьяны, пьют, пьют одно только красное, много пьет, вино, она пьет, пьет, пьет, пила, пропила, пропьет, пить пиво, выпив, пила, пьяным, пьян, пьян, пьет, училась пить, пьете, вином, пропьете, вина, пьет вино». Даже так какой-то сюжет намечается.
Дальше, правда, алкоголя в текстах было все меньше и меньше, как и в жизни писателя.
Умер Чехов в Германии, на курорте в Баденвайлере, в 1904 году.
«Не верьте шампанскому… Оно искрится, как алмаз, прозрачно, как лесной ручей, сладко, как нектар; ценится оно дороже, чем труд рабочего, песнь поэта, ласка женщины, но… подальше от него!» – написано в рассказе «Шампанское».
Ночью с 1 на 2 июля уже сильно больной Антон Павлович проснулся и попросил послать за доктором. Жена писателя Ольга Леонардовна побежала колоть лед, чтобы положить его на сердце умирающего, но Чехов от процедур отказался.
Он сказал по-немецки «Ich sterbe», потом по-русски «Я умираю». Попросил налить ему шампанского: «Давно я не пил шампанского», выпил до дна и умер. Все-таки жизнь (или смерть?) иногда очень милосердна.