У тех, кто все-таки кланялся, мы найдем множество более тонких способов оскорбить, осмеять или подорвать основное послание, лежащее в основе поклона. Те, кто был слишком небрежен в своих поклонах, и те, кто слишком нарочито усложнял этот жест, помогут нам увидеть большую линейку смыслов – от уважения до презрения, – заключенных в этом всем известном способе взаимодействия. Плохие поклоны очень многое говорят о личных напряжениях внутри общества, общении между разными социальными группами и о том, где пролегают границы.
Вооружившись пониманием разнообразных форм плохо исполненных поклонов, мы сможем разобрать аспекты жизни при Тюдорах и Стюартах, которые оставались неозвученными. Когда королева Елизавета заставила французского посла оставаться в глубоком поклоне пятнадцать минут, прежде чем наконец дать ему знак, который позволял подняться, она говорила о своем политическом недовольстве и о том, что не собирается поддаваться международному давлению, которое пыталась оказать Франция. В свою очередь, посол, удерживая позу все эти пятнадцать мучительных минут, вынес это недовольство с достоинством и гордостью, соответствующей положению – как его лично, так и страны. То была высшая степень политической драмы, причем без единого произнесенного слова. Вот лишь один пример того, какую коммуникативную силу имеют обычаи; поклоны могут также выражать приверженность традиции, предпочтения мимолетной моды, политические взгляды или непокорность. Все эти смыслы ускользнули бы от нашего внимания, если бы не люди, которые не подчинялись обычаям и использовали иностранные или неуместные в данном случае формы, которые насмехались над офранцуженной женственностью или крестьянской неуклюжестью чужих поклонов, которые делали реверансы небрежно или с ухмылкой.
Если поклоны кажутся вам неожиданной формой общения, уязвимой для всякого рода иронии, то не беспокойтесь – это всего лишь один пример из целого мира «невоспитанного общения», который открывает окно в прошлое. Другие формы языка тела, от неприличных жестов до мимикрии, от высмаркивания носа до выбора шляпы, вкупе со словесными промашками и откровенными оскорблениями, расскажут нам кое-что о том, что думали и чувствовали тогдашние англичане. Социальное общение состоит из множества мелочей и огромного количества еще более мелких нюансов. Когда люди идеально соблюдают манеры, полностью подчиняясь всем общественным правилам, их поведение по большей части принимается как должное и комментируется лишь самыми общими словами. А вот плохое поведение привлекает намного больше внимания и намного более подробные дискуссии и анализ. Гнев, отвращение, омерзение, глубокое смятение – все эти чувства раз за разом выражаются людьми, которым очень хочется, чтобы другие были более воспитанны. Раздражение и недовольство заставляют людей разражаться печатными (и непечатными) тирадами, а гармония и покой – нет.
К счастью для нас, не существует золотого века, в котором все жили в мире и гармонии, нет эпохи, где манеры были идеальны. Речь никогда не была свободна от сквернословия, а одежда всегда была сексуально провоцирующей. Рассматривая выходки пьяных крестьян в пивнушках и хулиганствующих аристократов в тавернах, прислушиваясь к оскорблениям, которыми бросаются на улицах, мы получим более объемную, полную картину британского Возрождения и, возможно, поймем, почему же эта эпоха оказалась такой особенной.
Глава первая. Оскорбительная речь
Любой, кто пытается выучить новый язык, знает, что грубые слова как-то особенно западают в память, даже когда вы не можете вспомнить, как заказать кофе с булочкой в кафе. Британия эпохи Возрождения говорила по-английски, но язык с тех пор пережил достаточно неуловимых изменений, чтобы стать не очень понятным для современных людей. Если мы хотим по-настоящему понять умы тюдоровской и стюартовской эпохи, нам понадобится определенное время, чтобы «настроиться» и раскодировать множество лингвистических причуд и сдвигов. Так что давайте начнем с самого простого – грубых слов.
Какой замечательный способ начать! Эту фразу выкрикивали на улицах, чтобы шокировать и вызвать отвращение. Как вы могли не отшатнуться, если бы кто-нибудь выкрикнул вам такое прямо в лицо? Причем на английском фраза еще и звучит так, что ее лучше всего произносить громко, гневно, даже брызгая слюной: «A turd in your teeth!» Это оскорбительная речь в самой сырой, приземленной, агрессивной и публичной форме. Можно, конечно, было начать с чего-нибудь намного более узнаваемого – и намного менее реального.
Многие из вас знакомы с остроумным, изобретательным языком оскорблений и шутливых ответов у Шекспира и других писателей эпохи Возрождения. Возьмите, например, «Генриха IV», часть первую, и увидите, что буквально в одной сцене Фальстаф называет своего друга Бардольфа «беспрерывным факельным шествием, вечным фейерверком», потому что у того красный нос, и разглагольствует на эту тему еще минут десять. Потом он ругает хозяйку дома, заявив, что «честности в тебе не больше, чем сока в сушеном черносливе», и сравнив ее с выдрой, которая ни рыба ни мясо, потом называет принца «болваном» за глаза и «рычащим львенком» в лицо. Всю эту красоту он перемежает ругательствами вроде «’s blood» и «God-a-mercy!»[1] Но есть во всем этом что-то совершенно не угрожающее и комичное. Это всего лишь бахвальство, и только самые религиозные или лишенные всякого чувства юмора люди, как современники Шекспира, так и наши, по-настоящему оскорбятся.
Насмехаться над чьей-то внешностью не очень-то хорошо, но когда насмешки оригинальны, разнообразны и умны с лингвистической точки зрения, они ранят куда слабее. Собственно, обзывательства могут превратиться в обычную игру. «Этот краснорожий трус, этот лежебока, проламывающий хребты лошадям, эта гора мяса», – восклицает принц Генрих в более ранней сцене, насмехаясь над огромным брюхом Фальстафа, и получает в ответ оскорбления из-за своей сравнительной худобы: «Провались ты, скелет, змеиная кожа, сушеный коровий язык, бычий хвост, вяленая треска! Ух! За один дух не перечислишь всего, с чем ты схож! Ах ты, портновский аршин, пустые ножны, колчан, дрянная рапира!» Эти сравнения весьма язвительны, потому что перечисляемые предметы не только длинные и тонкие, но еще и полые и пустые внутри, так что конфликт уже переходит с критики телосложения на характер. Тем не менее почти никакого настоящего гнева здесь нет; персонажи явно наслаждаются соревнованием «кто кого лучше обзовет», а от зрителей ждут, что они станут аплодировать состязающимся остроумцам. Подобные диалоги сделали Фальстафа одним из самых популярных персонажей Шекспира. Леонард Диггс в предисловии ко второму изданию сочинений Шекспира, опубликованному в 1640 году, заявил, что пьесы других авторов ставились в убыток, едва собирая средства на отопление помещения и оплату работы привратников, но вот спектакли с Фальстафом и его остроумными репликами собирали аншлаги день за днем.
Рыбачки были особенно знамениты громкостью и едкостью своих речей.
«Какашка у тебя в зубах» – это совсем другое дело. Во-первых, это не цитата из пьесы или какого-либо другого литературного источника, а вполне реальная фраза, выкрикнутая разозленным англичанином на улице. В ней нет тщательно продуманного подтекста или персонализации. Это стандартная шаблонная фраза, которую использовали многие люди в разных ситуациях, и ее слышали в залах суда по таким разным делам, как «рыбачка против соседки» и «чеканщик монет против пастора из Степни». Она короткая, легко вспоминается, когда вас разозлить, и вызывает перед глазами отвратительную картинку – примерно как современное слово «говноед». Она не умная, не остроумная и может быть обращена к любому, кто вас раздражает. Если вы действительно хотели вести себя плохо в Британии эпохи Возрождения, вам нужен был именно такой язык; забудьте цветастые фразы из литературы (если, конечно, сами не собираетесь что-нибудь напечатать) и сосредоточьтесь на словах, которые на самом деле причиняют боль, пробивают самую толстую кожу и заставляют густо покраснеть от гнева.
Если вы не хотите все время ругаться «какашкой», можете разнообразить свой репертуар и добавить в него, например, до сих пор популярную фразу «kiss my arse». Впрочем, «поцелуй меня в жопу» требует определенной осторожности в применении, потому что оставляет пространство для остроумного ответа, например, как в следующем диалоге. Мария Гоатс и Алиса Флавелл спорили на лондонской улице, стоя у входов в свои дома, и Мария крикнула: «Поцелуй меня в жопу»; быстрая, как молния, Алиса ответила: «Ну нет, этим пусть занимается Джон Карре». Из одной этой короткой фразы можно узнать не только то, что у Марии есть тайный любовник, но и то, что он подкаблучник и извращенец, а Мария – низкопробная шлюха. Впрочем, очень немногие люди сумеют сохранить достаточно присутствия духа, чтобы мгновенно дать подобный ответ. (Кстати, стоит сразу прояснить, что эта фраза – не чета современной вежливой американской «kiss my ass», в которой речь идет о целовании ягодиц. Британское «arse», или «arsehole», – это анальное отверстие.)
«Поцелуй меня в жопу» – отличное универсальное оскорбление для любой ситуации, особенно эффективное против тех, кто уверен в своем моральном превосходстве. Так можно ответить, допустим, тому, кто попытается вас отчитать из-за того, что вы слишком много пьете или слишком громко шумите на улице. Эта фраза – олицетворение старого доброго наглого неповиновения. Если «поцелуй меня в жопу» кажется вам слишком кратким, можете добавить: «I care not a fart for you» («Я ради вас даже не пукну») – вы довольно-таки четко дадите понять всем хлопотунам и особенно праведным товарищам, что на их упреки вам плевать.
Подобного пренебрежения к властям, конечно, не должно было существовать в принципе. И проповедники, и философы сходились в том, что все должны знать свое место и вести себя серьезно и смиренно, с должным почтением к тем, кто находится выше в утвержденной богом мировой иерархии. Мужчины выше женщин, взрослые выше детей, хозяева выше слуг, люди с независимым доходом выше иждивенцев, титулованные аристократы, расположенные в строгом порядке, выше простолюдинов, а Бог и его служители выше всех остальных. Каждый человек занимал свою определенную нишу в этой структуре, и она могла меняться, когда он из ребенка становился взрослым, а из одинокого – семейным. Брак делал положение человека более почетным, а старость и немощь ознаменовывали собою спад. Место человека в обществе постоянно менялось и получало новые определения от окружающих, напоминая ему о долге перед «вышестоящими».